Долгая ночь (СИ) - Тихая Юля

Словом, всё было тихо, — и я невольно начинала думать, что, возможно, всё уже достаточно прояснилось, и время, отпущенное нам арденовой клятвой, подходит к концу.

Сложно объяснить, как работают клятвы: они — вроде как — и не магия, но вместе с тем во всякой клятве есть место року и вселенной.

Если ты связал себя обязательством, что-то в твоей крови теперь знает, как должно быть. Оно знает об этом на своём, не до конца ясном для людей языке; оно напомнит тебе бурлением, болью или даже смертью, если ты попробуешь оступиться.

В формулу обязательства мы вписали: «пока не будет достигнута цель». Мы описали эту цель, конечно, и мастер Дюме проверил формулировки трижды; и вместе с тем я не могла бы поручиться до конца, что именно моя кровь сочтёт финалом. Я уже чувствовала, как она волнуется где-то под кожей, как она сгущается, давит собой сосуды и шепчет: совсем скоро будет пора.

Я же мечтала об этом, не так ли? Я же хотела, чтобы он просто уехал навсегда и оставил меня в покое; и пусть клятва оставляет мне право искать встречи, я буду пустоголовой дурочкой, если осмелюсь на это. Я буду жить свою тихую жизнь, я вернусь обратно на вечерку, а лет через десять открою свою крошечную мастескую. И квартиру куплю с балконом, с которого видно цветные лестницы Огица, и буду пить там кофе с пахучими плюшками из булочной на верхней площади.

Моя ласка уснёт навсегда, и я стану свободной. Без придуманной чужой волей дороги, без глупых ожиданий, без страха, без… всего. Я же так хотела этого! Почему же теперь мне всё время мало — тёплых совместных дней, разговоров ни о чём и обо всём сразу, поцелуев на крыше и терпких, пронзительных вечеров?

Надо отдать ему должное: Арден ни на чём не настаивал. Он вообще, кажется, возомнил себя прекрасным романтичным рыцарем, который готов по-джентльменски ждать, пока принцесса станет готова. Он не допускал ни давления, ни уговоров, ни даже намёков; только смотрел иногда потемневшим взглядом и как-то тоскливо.

Впрочем, возможно, я зря слишком уж хорошо о нём думаю. Может быть, он был, как все мальчишки, немного трусоват и не слишком в себе уверен и маскировал это за мнимым благородством.

Так или иначе, мы почти всё время проводили вместе; Арден, если не занимался бессмысленным кипячением на Летлиму, много шутил, выпендривался со всякими сложными странными заклинаниями и рассказывал мне тихонько сказки, — как все сказки на изначальном языке, они были про смысл жизни, или про смерть, или про предназначение. Я доделала-таки свой артефакт с александритовой пылью и повесила его ему на шею.

С ним хорошо было никуда не торопиться. Суетливый, тревожный мир вокруг, в котором кого-то убили и был какой-то Крысиный Король, оставался за запертой дверью — и мгновенно растворялся, как скрывшееся за поворотом несбывшееся. Внутри были мягкие, медленные сумерки, жёлтый свет ламп и танцующие в нём пылинки, тишина и будто случайные невесомые прикосновения.

Я никогда не считала себя особенно тактильной, но Ардена было приятно щупать: и бесконечно переплетать волосы, и разбирать знаки заклинательских татуировок, и просто невзначай скользить ладонями по спине, чувствуя, как мгновенно напрягаются мышцы. Арден и вовсе, кажется, решил наверстать все шесть лет и трогал меня при каждой удобной возможности, — то гладил шею, но дразнил соски, то подолгу, с чувством, целовал и прикусывал пальцы.

В постели с ним было и хорошо, и смешно, — порой так, что в какой-то момент пришлось запретить ему шутить (в ответ на это, правда, Арден сделал такое торжественно-серьёзное лицо, что стало ещё смешнее). Ему нравилось разводить меня на какие-нибудь шумные, невоздержанные реакции, и это почти превратилось в соревнование: он делал руками всякое, а я старательно сцепляла зубы и делала вид, что всё вот это неприличное — оно вообще не со мной.

Когда-то давно, ещё на первом курсе, девчонки шутили, что в любовники надо выбирать музыкантов или заклинателей. Не то чтобы мне было с чем сравнить, но зерно истины в этом, видимо, есть.

— Ты очень красивая, — восхищённо выдыхал Арден.

Я знала, конечно, что это подходящий случаю комплимент. Но он звучал ужасно искренне, и это было очень приятно.

Мне и самой нравилось его изучать, а ещё больше — дразнить, доводя до края и вдруг останавливаясь: Арден ругался страшными словами, но был при этом доволен, как искупавшийся в мяте кошак. Ещё я первая попробовала ртом; оказалось страшно неудобно, а ещё меня не отпускала мысль о том, как глупо я выгляжу; и всё равно интересно.

— Арден, — решительно заявила я как-то вечером, — чего ты ходишь всё вокруг да около?

— Ммммм? — он с трудом оторвался от моей груди и сфокусировал взгляд на лице.

— Давай уже как-нибудь… ну… это.

— Это? — серьёзно переспросил он.

Потом ржали, конечно, потому что не смеяться было никак нельзя.

«Это» вышло неловкое. Сначала я ни с того ни с сего застеснялась, как будто до этого мы занимались чем-то исключительно целомудренным, а теперь вдруг на сцену вышла кошмарная порнография. Потом Арден засуетился и попытался натянуть презерватив не той стороной: понадобилось какое-то время, чтобы прекратить безудержный поток дурацких нервных шуток про великое разнообразие других вещей, которые он мог бы в своей жизни перепутать. Когда Арден, наконец, отошёл от этого происшествия, выяснилось, что резать ладонь ножом мне не страшно, а засовывать в себя посторонние предметы — очень даже: я начинала нервно отползать и ойкать даже раньше, чем он меня касался.

— Я больше не буду, — покаянно пообещала я. — Зажмурюсь и буду лежать!

Арден пыхтел и страдал.

Наверное, если бы он не смотрел на меня вот так, сияющими глазами, могло бы быть грустно и жалко. Но мне было, по большому счёту, почти всё равно, что именно, в каком темпе и насколько успешно мы делаем: мне просто нравилось быть с ним, щекотать его шею ресницами, цепляться за напряжённые плечи. Ливи, чуть выпив, любила толкнуть телегу: секс — это, мол, про принадлежность и про власть, но я не чувствовала ни того, ни другого; для меня он был про совместность и про то, что, пока ты на неверных ногах переходишь ущелье по раскачивающемуся подвесному мосту, кто-то ждёт тебя на другой стороне и готов протянуть руку.

А утром, причёсываясь у окна, разглядывая ёлки и глупо улыбаясь, я поняла: этот хитрый, бессовестный лис всё-таки пробрался как-то под кожу, заполнил собой мысли, приучил к себе. Немедленно захотелось его стукнуть, но Арден как раз подошёл сзади и приобнял, так, что я опустила голову ему на плечо и растаяла.

— Мне кажется, я что-то к тебе чувствую, — робко сказала я.

Он довольно ухмыльнулся и чмокнул меня в нос.

lxv

— Представляешь, — горячечно тарахтела Ливи, гремя чем-то перед орущим ребёнком, — у Малой всё-таки есть совесть! А ну-ка отдай, заррраза!..

Пришлось отодвинуть трубку от уха: где-то там, по другую сторону телефонного провода, Марек зашёлся душераздирающим криком. Настоящий колдовской ребёнок и будущее Рода Бишиг, он обладал способностью совершенно нечаянно, вякнув что-то на изначальном языке, приводить к некому подобию жизни плюшевых зверей, — а вякал он всякий раз, когда ему становилось скучно. Последние пару месяцев Ливи спала урывками и приобрела привычку иногда, закатив глаза, глухо стонать: «девки, не рожайте никогда».

Крик оборвался так резко, как будто провод всё-таки лопнул.

— Ливи?..

— Я здесь, — неожиданно чётко отозвалась Ливи.

На секунду я ужаснулась, что она убила ребёнка. Потом в трубке раздался какой-то бряк и жизнерадостное причмокивание, а дорогая подруга как ни в чём не бывало похвасталась:

— У Марека вылезла вторая пара резцов. А ещё он научился управлять всеми головами химеры отдельно! И эта его тварь уже, можно сказать, ходит!

— Ух ты, — без энтузиазма поддакнула я. Как по мне, пока химера умела только беспорядочно сучить лапами, она была даже как-то симпатичнее.