Мертвые сраму не имут - Игорь Болгарин

Словно привязанная, за ним ходила Зизи. Время от времени она покидала хозяина и бежала в комнату Маруси. Но вскоре возвращалась с немым тоскливым вопросом в глазах. Слащев тем временем прошел на кухню, нашел там остатки супа, который еще вчера варил Пантелей, насыпал ей в миску.

Зизи подошла к миске, постояла над нею, но к еде не притронулась. Отошла.

Тогда Слащев накинул на себя свой старый френч, спрятал ее под полой. Зизи немного поворочалась, удобнее устроилась у Слащева на груди. И высунула из-под полы френча свой любопытный коричневый нос.

Так он, с собакой за пазухой, и отправился в город.

На базаре он какое-то время потолкался в многолюдье, высматривая, не покажется ли где над толпой голова генерала Соболевского. Потом у кого-то он спросил, не видели ли его здесь? Ему ответили, что с утра он ходил по базару, потом ушел.

Несколько раз к Слащеву подходили:

– Не продаете?

На что Слащев отвечал:

– Мне всегда говорили, что собака – друг человека. Друзей не предают и не продают.

Слащев знал, в этот день собачьих боев не было. И он пошел к Соболевскому домой.

Едва открыв дверь, Соболевский увидел выглядывающую из-под полы френча мордашку Зизи.

– А это что у тебя?

– Собака.

– Я вижу, что не слон. Похожа на эту нашу… на Зизи?

– Я тоже так подумал. Купил. Решил сделать презент Глафире Никифоровне. Может, утешится после потери Зизи.

– Уже утешилась. Я ей тут недавно волкодава приволок. Эт-то, я тебе скажу, собаченция. За раз ведро каши съедает.

– Так что, не нужна эта?

– Ну, ведь все равно уже купил… – Соболевский обернулся, крикнул в глубину дома: – Глашка! Выйди, тут тебе презент принесли!

На порог выплыла дородная Глафира Никифоровна.

– Вот Яков Александрович хочет тебе презент сделать. Смотри, похожа на Зизи.

– Ну что ты, Саша! У Зизи была такая умная мордочка! И вся она была такая утонченная, аристократичная. А это – деревня!

– Ну, где ж я тебе, Глашка, королевских кровей собаку найду! У них, поди, таких и не было, в псарнях все больше волкодавов и борзых держали.

У Зизи, которая какое-то время сидела неподвижно и равнодушно смотрела на Глафиру Никифоровну, вдруг в памяти что-то сдвинулось. Она услышала легкий знакомый запах и стала вытягивать мордочку, внюхиваться. Затем резко заворочалась, стала настойчиво выбираться из-под френча и радостно, заливисто залаяла.

Слащев опустил собачку на землю. Она стала прыгать вокруг Глафиры Никифоровны на задних лапах и продолжала непрерывно радостно лаять.

– Зизи! – удивленно сказала Глафира Никифоровна. – Саша! Это действительно она, моя Зизи! – и она обернулась к Слащеву: – Скажите, Яков Александрович, только правду! Ведь это она, моя Зизи?

– Нисколько не сомневаюсь, Глафира Никифоровна.

– Боже! Но как же она у вас оказалась?

– Глаша! Прошу тебя, не заставляй Якова Александровича снова вспоминать эту потрясающе драматическую историю, – строго сказал жене Соболевский и украдкой подмигнул Слащеву. – Он мне только что рассказал, и я никак не могу успокоиться! У меня даже разболелось сердце. Не найдется у тебя ничего лечебного? По рюмочке бенедиктинчика? Представь себе, он выкрал ее из гарема эфиопского султана. Она была любимицей его четвертой жены.

– Седьмой! – подхватывая затеянную Соболевским игру, уточнил Слащев.

– Это не столь важно, – сказал Соболевский и снова перевел взгляд на жену. – Я тебе потом, ангел мой, все в подробностях расскажу. Яков Александрович чудом спасся, три евнуха с ятаганами…

– Четыре, – для правдоподобия вновь уточнил Слащев.

– Ну, ты только представь себе! Четыре евнуха. Ятаганы. Светильники от свалки погасли. Рубка в полной темноте. Яков Александрович чудом спасся.

– А жены? – спросила Глафира Никифоровна.

– Все тридцать – в обмороке!

– Боже, как это admirable!

– Глашенька! По такому случаю! – ласково заворковал Соболевский. – Нет бенедиктина, налей нам твоей божественной настоечки. Якову Александровичу это просто крайне необходимо. Риск! Нервы! Буквально вырвался из лап смерти. Ну, и я его слегка поддержу!

– Ну, что же! Входите! – вздохнула Глафира Никифоровна и подхватила на руки Зизи. И она, все еще возбужденная от встречи с хозяйкой, норовила ее лизнуть и время от времени заходилась в радостном лае.

Слащев в дом не пошел.

– Извини, Александр Степаныч, не могу. Нет настроения.

– Это что-то новое в твоем репертуаре, Яков! Я тебя просто не узнаю. Сейчас перехватим по паре лафитничков, и жизнь покажется пуховой периной.

– Нет. Извини. Пойду.

И уже когда они дошли до калитки, провожающий Слащева Соболевский спросил:

– Слушай, Яков, а это действительно Зизи?

– Да.

– Но как она у тебя оказалась?

– Ну, помнишь, тогда она затерялась на «Твери». Ее через трое суток в машинном отделении нашли. Сама вышла. Вся в мазуте. Страшнее черной ночи. Кое-как отмыли. Так она и оставалась на «Твери», плавала в Бизерту и на Лемнос. А потом как-то знакомый механик занес ее ко мне. Вот и вся история.

– Все-таки ты, Яков, дурак! Сказал бы Глашке, что выкупил ее у янычар за… ну, хоть за пятьсот франков. Она бы заплатила.

– Это ж ты начал про мои подвиги, – улыбнулся Слащев.

– И я дурак, не сразу до этого додумался. Н-да! Опростоволосились. Она – баба жмотистая, все мои деньги в своих закромах держит. Веришь – нет, сам иной раз в ногах у нее валяюсь, выпрашиваю. Слушай, давай вернемся! Я ей по-новому, еще жалостливее все представлю. Она, дура, всему верит. Скажу, ее везли на живодерню. А ты узнал, выкупил. Барыш – пополам.

– Нет. Ты со своей бабой сам справляйся. Без помощников.

– Но деньги, чудак-человек! Они что, больше тебе не нужны?

– Угадал. Не нужны.

– Ты чего? – даже застыл от удивления Соболевский. – Что, разбогател? Фунты наконец получил?

– Не получил. И не получу, – сказал Слащев.

– Почему? Что-то с родней случилось?

– Да нет у меня никакой родни. Ни в Англии, ни в Гондурасе, ни в Хацапетовке. Извини, брат! Надоело мне врать, Ваньку валять из-за копейки. Прогибаться. И нищенствовать тоже.

– Это кто ж тебе такую крамолу в голову вложил? Ты хоть одного человека видел, который бы не врал? Мелкий, он и врет по-мелкому, за копейки. А я та-а-ких тузов видел! Мелочь мелочью, а врут на миллионы. И им несут! Миллионы несут! Иной уже столько наврал, что к нему не подступишься!

– Посадят, – убежденно сказал Слащев.

– Таких, Яша, не сажают. Я тебе по большому секрету скажу: они нужны-с! Без них нельзя! Да ты их и не узнаешь на улице! Нет, что я? Не увидишь! Они в дорогих каретах, в автомобилях… Это, Яша, и есть жизнь.

– Я не хочу такой жизни.

– А другой не бывает. Ты только после армии еще до нее не приспособился. Или до конца ее не понял. Да и в армии почти так же.

– Не знаю, может быть. Извини, Саша, я пойду.

Соболевский торопливо сунул руку в карман, вынул кошелек и, извлекая купюры, продолжал:

– Ты заболел, Яша. Есть такая болезнь: безденежье. Возьми, лечись!

– В долг больше не беру. Знаю, не сумею отдать.

– А разве я сказал тебе «в долг»?.. Бери!

– Нет.

Соболевский почти насильно сунул Слащеву в карман несколько крупных турецких купюр.

– Надеюсь, завтра видеть тебя совершенно в другом настроении.

Слащев все же хотел вернуть деньги, но не стал сопротивляться и с каким-то ленивым безразличием подумал: «А, плевать!»

На пороге дома вновь возникла Глафира Никифоровна с Зизи на руках:

– Ну, где же вы, Саша! Я стол накрыла!

Но Слащев был уже далеко.

Дома Слащев лишь на минуту зашел к себе. В спальне, в заветном шкафчике, под стопкой аккуратно сложенного, оставленного ему белья он нащупал револьвер, вытащил его. Что-то упало к его ногам. Крохотный аккуратненький беленький пакетик лежал на полу. Когда-то, не так давно, он тщательно искал его. Он перерыл тогда все белье, перетряхнул каждую рубашку, каждую простынь. Как он был нужен ему тогда!

Он торопливо поднял пакетик, сунул его в карман, туда же положил револьвер и вышел во двор. Прошел к беседке, уселся на скамейку и стал задумчиво наблюдать за кораблями в заливе. Их было много. Одни покидали его, иные только входили. Разноголосо перекликались друг с другом.

Чужая жизнь, чужие заботы. Что ему до них.

Вспомнил на минуту Кольцова. Обещал зайти. Ушел и забыл. Ну, что ж! Так тому и быть!

«Все врут, подстраиваются под обстоятельства», – вспомнил он слова Соболевского. Неужели и этот соврал. Нет, не мог соврать, другой породы. Должно быть, все так сложилось, что вынужден был бежать. А то и погиб.