Мертвые сраму не имут - Игорь Болгарин

Слащев вошел в комнату, посмотрел на печально сидящую возле полупустого раскрытого чемодана Нину, обратил внимание на небрежно сваленную в угол кучу ее армейской одежды.

– Ну что? Собралась?

– Да.

– А почему чемодан пустой?

Нина молча наклонилась и извлекла из кучи армейскую гимнастерку, показала мужу и снова зашвырнула ее в угол. Потом так же подняла галифе, сапоги со шпорами, и все это, показав Слащеву, тоже послала в угол. После всего этого спросила:

– Ты думаешь, мне еще когда-нибудь придется воевать?

Он не ответил.

Жены Мустафы, которых до сих пор никто из них ни разу не видел, тоже стали дружно собирать Нину в дорогу. Одной еды и сладостей наложили большую коробку и затем принялись за одежду.

Когда утром следующего дня они выставили во двор все подарки, собранные ими для Нины и Маруси, коробок и узлов набралось порядочно. Главным образом здесь было все для Маруси: пеленки и распашонки, кофточки, пинетки, одеяльца, бутылки, горшочки, подушечки и даже целая гора игрушек – целых два больших саквояжа. И еще подарили красивую самодельную колыбельку. И хотя Маруся из нее уже почти выросла, решили, что еще месяц-другой она может спать в ней, а там хороший мастер сделает из нее хорошую большую кроватку.

Оглядев все выставленное во двор имущество, Мустафа куда-то сходил и приехал ко двору на телеге, правил которой угрюмый турок в натянутой по самые глаза феске. С телеги он не сошел и, сидя на облучке, терпеливо ждал, когда установят в телегу все вещи.

В порт они пошли пешком, вслед за телегой.

В порту возчик тоже не сошел с телеги и за все время разгрузки не проронил ни слова. Так, молча, и уехал

Пантелей и Мустафа перенесли вещи на старый, облезлый и дурно пахнущий чем-то горелым пароход, словно в насмешку названный «Викторией». Слащев провожал Нину и нес на руках Марусю. Ей пароход явно понравился. Она с молчаливым восторженным удивлением рассматривала этот крикливый, суетливый и новый для нее мир. Иногда она показывала пальчиком на что-то, ее поразившее, и степень своего удивления выказывала одним коротким, но произнесенным с разными интонациями словом «О-о».

Лишь когда пароход издал не по чину низкий басовитый гудок, извещающий об отправлении и все стали прощаться, Мария подняла громкий и безутешный рев. И никакие уговоры и увещевания, никакие конфеты и пряники не могли ее успокоить. Она отказывалась идти на руки к Нине, и изо всей своей крохотной силы цеплялась за пиджак и руки отца. Уходя с парохода, уже на сходнях, Слащев украдкой грубо вытер кулаком лицо – не хотел, чтобы кто-то увидел его нечаянную слезу.

Домой они вернулись незадолго до полудня. Пантелей и Мустафа тут же разошлись по своим делам. А Слащев стал неторопливо обходить опустевшее жилище. Оно вдруг показалось ему пустынным и чужим, словно обворованным. Под ногами валялся забытый гуттаперчевый клоун с глупо размалеванным лицом. В другой комнате обнаружил Зизи. Она выбралась из-под кровати и, радостно виляя хвостом, бросилась к Слащеву.

– Что, дурочка, решила, что тебя забыли? – он подхватил ее на руки и пошел дальше. Подобрал с пола разбросанные и забытые Ниной чисто женские мелочи: гребешки, заколки, носовые платочки, разложил все это на подоконнике.

Снова вернулся в комнату Маруси. Нечаянно наступил на какую-то игрушку, она жалобно пискнула. Он поднял ее. Это была резиновая кошка, которую жевала Маруся: у нее рано начали резаться зубки.

Он присел на стул и долго сидел так, о чем-то размышляя. Его вывела из задумчивости Зизи. Она потянулась к нему и лизнула его в щеку.

– Сочувствуешь? – спросил Слащев и добавил: – Ничего. Переживем.

В глубине дома что-то шуршало, позвякивало. Это на кухне чем-то занимался Пантелей.

В доме поселилась печаль.

Слащев пошел на кухню, увидел Пантелея. Тот что-то толок в ступе.

– Никто ко мне не приходил? – спросил Слащев.

– Кого-сь ждете?

Слащев неопределенно ответил:

– Ну мало ли кто.

– Даже той, шо курей приносыв, тоже чого-сь перестав заходыть.

– Тот больше не зайдет.

– До большвыкив подався?

– В другое место. На постоянное место жительства.

– Никого не було. Та й кому мы з вамы нужни, Яков Лександрыч? Нину з Марусей, и тых отправылы.

– Ну и молчи, без тебя тошно! – и язвительно спросил: – Что толчешь? Воду в ступе?

– Пшеничку на крупу. Для каши. Забыл, шо Маруськи уже нема.

– Не толки. Не надо.

– Истолку. Каша буде. Мы не съедим, иждевенцы есть. Барон – той, звестно, до каши с малых лет приученный. Так это шо! Верите – нет, я даже Яшку до каши приохотыв.

– Филин – кашу? – удивился Слащев.

– А шо филин? Почти той же человек. Два дня мышей ему не давав, на третий зачал кашу жрать за милу душу, – продолжая толочь пшеницу, философствовал Пантелей.

– Оставь ступку! Потом истолчешь. Хочу тебе два слова сказать.

– Лаять будете? – уныло спросил Пантелей.

– За что?

– Тарелку вашую розбыв, пуговки до мундира не пришыв, – стал перечислять Пантелей.

– Стерплю.

– Так чего ж вы тогда так издаля подступаете? – решительно сказал Пантелей. – Уже кажить, шо не так.

– Понимаешь, мне придется уехать. Может, надолго.

– Ну, и езжайте. Не первый раз.

– Ты слышишь? Надолго. Может, очень надолго.

– Ну, и ничого страшного. Дождусь.

– Ты так легко говоришь: дождусь. У Яшки, к примеру, есть ты. Ты его если не мышами, так хоть кашей накормишь. А я уеду, ты один останешься. Как жить будешь?

– Эх, Яков Александрович! Это я по молодости боявся без краюхи хлеба остаться. А счас, в мои-то годы…

– Не хорохорься! И в твои годы сладко поесть хочется и на мягком поспать. Мустафа тебя кормить не станет. У него у самого целая орава – семь душ. И денег у тебя нет, чтоб за жилье платить.

– Так, може, и я з вами туда подамся. За компанию.

– Туда не берут компаниями.

– Ну – ничо. Хужее бувало. Продержусь.

– Так вот, слушай приказ. Собирай все свое богатство, и – на нашу индюшиную ферму. Мустафа вывезет тебя туда. Ты там, кажется, уже бывал?

– Один раз. С Ниной Николаевной. Токо эта ферма так для смеху называется. А шоб она стала фермой, до ее не токо руки, но и ум докладать надо.

– Ну, жить там есть где?

– Хатка! Низ ще ничого, каменный. А крышу всю перекрывать надоть.

– Индюков много?

– Пока ще есть. Но помаленько дохнуть. На одной траве токо те дурные гетерианци живуть. А птичке зернятко требуется. Яшка, и той понимае, шо каша лучшее, чем трава.

– Так вот! Живи там, хозяйнуй. Не вернусь, оставляю ее тебе в полное твое владение. Разбогатеешь, станешь миллионером, мою Маруську не забудь. А случится какая оказия домой в Россию вернуться, езжай без сомнений.

– А ферма?

– Да брось ты ее к чертям собачьим. Или продай, если найдешь какого дурака.

– А вы не до них? Не до Нины Николаевны?

– Пока – нет.

– Много вы туману напустили, Яков Лександрыч. Сидели б на месте, не шукали по свету счастья, – со вздохом сказал Пантелей. – Оно одинаково по всему свету раскидано. Только нагнись и сумей взять

– Так ты и мое заодно подними.

– Э-э нет. Господь в одни руки два счастья не дает. Каждому – свое. Шоб, значится, не перессорились.

– Дурацкая твоя теория, Пантелей! Люди сколь веков уничтожают друг дружку из-за этой пайки счастья. Нету ее. Выдумки все это.

– Как жа! Выдумки! – возразил Пантелей.

– А так! Разуй глаза, посмотри вокруг. На совести все держится. Есть совесть – человек одной пайкой довольствуется. А нет – все под себя гребет. Иной сидит одной своей задницей на целом государстве, и все ему мало. Еще и еще под себя подгребает.

– Гляжу, Яков Лександрыч, вы тоже по-другому рассуждать зачалы.

– Умнеем, Пантелей. Когда много крови насмотришься, умнеть начинаешь. С малолетства бы Господь этот ум людям раздавал, по-другому бы жили – без злобы и зависти.

Под вечер Пантелей тоже навсегда покинул этот уютный домик. Слащев остался совсем один. Впрочем, нет. С ним была еще одна живая душа – Зизи.

Глава седьмая

С раннего утра Слащев ходил по опустевшему двору. Время от времени заходил в дом, бродил по опустевшим комнатам. Снова и снова что-то перекладывал с места на место. Все в доме напоминало о совсем недавней благополучной и в меру счастливой жизни. Чего-то было в излишке, чего-то не хватало – все как у всех.

Словно привязанная, за ним ходила Зизи. Время от времени она покидала хозяина и бежала в комнату Маруси. Но вскоре возвращалась с немым тоскливым вопросом в глазах. Слащев тем временем прошел на кухню, нашел там остатки супа, который еще вчера варил Пантелей, насыпал ей в миску.