Роман - Владимир Сорокин

В такие мгновенья Роман забывал про все, мысли покидали его, он целиком отдавался этим бездонным глазам, погружаясь в их светоносные глубины, лучащиеся бесконечным светом любви...

А вокруг стоял шум застолья, гости и хозяева оживленно разговаривали, шутили и смеялись, чувствуя себя явно помолодевшими. На лугу тоже вовсю шло пиршество, звучал смех и громкие женские голоса, звенела посуда, девки в сарафанах несли к столам ведра с творогом и пареной репой, мужики катили бочку с квасом.

"Как все весело, просто и чудесно!" -думал Роман, отводя глаза от лица жены и взглянув на луг, - "Разве могло это произойти в столице, разве возможно было бы, среди тамошних пошлости, лицемерия и высокомерия испытать это чувство единения с народом, ощутить свою радость, отраженную, как в зеркале, в чистой народной душе? Нет, нет! Я тысячу раз прав, что выбрал этот уголок своим домом, что порвал с городом, что оказался здесь. Здесь, где ждал меня мой народ, где ждала меня она, мое светлое, мое единственное чудо..."

Среди общего пиршества Куницын встал с бокалом вина и с мягкой усталой улыбкой на лице стал ждать тишины.

Когда она наступила, он заговорил тихо, но взволнованно, опустив, по своему обыкновению голову и перебирая пальцами по бокалу:

- Дорогие друзья. Никогда еще за всю свою жизнь я не чувствовал большей потребности поделиться своей радостью, как сегодня. Мне трудно говорить, я не привык, но нет сил молчать о моей радости, и вы простите меня, но я должен, должен сказать...

Он помолчал, волнуясь, и продолжил:

- Друзья, моя жизнь складывалась сурово. Я рано потерял родителей и практически большую часть жизни провел в полку. Тяжела армейская служба, но крепки узы офицерского товарищества, и, пожалуй, только в дружбе знал я душевную опору. Но и радость полковой дружбы отняла у меня судьба. Мой самый близкий друг - Матвей Семенович Холодов погиб, и опять душа моя погрузилась во мрак одиночества. Я женился, но и здесь семейное счастье мое продлилось недолго - смертельная болезнь оборвала жизнь моей супруги... Но, нет, нет! Простите! Простите! К чему эти тяжкие воспоминания, теперь, когда все по-другому, когда я чувствую себя словно заново родившимся! И не только потому, что дорогое дитя мое, Танюша, нашла свою любовь, своего сердечного друга. Я чувствую себя заново родившимся еще и потому, что здесь теперь встретил всех вас и полюбил, как родных. Как родных! И это не преувеличение, поверьте, поверьте мне! Я много пережил и знаю цену чувству родства. И сейчас, здесь перед вами от всего сердца хочу сказать вам всем, присутствующим: во всем мире для меня не было и нет людей ближе и роднее вас! Я... я люблю вас, дорогие мои!

Его голос дрожал, дрожала и рука, сжимающая бокал.

Мгновение все сидели молча, под впечатлением взволнованного монолога лесничего, затем восторженные крики и рукоплескания заполнили террасу, многие повставали со своих мест и, подойдя к Куницыну, стали целоваться с ним.

- Виват, виват полковнику! - крикнул Антон Петрович, поднимая бокал и тяжело выбираясь из-за стола.

- Виват! - протяжно закричал Красновский.

- Виват! - произнес, вставая Роман.

- Виват... - пробормотал Клюгин, одной рукой берясь за рюмку, другой вытирая салфеткой испачканный сметаной рот.

- Ах, душа-любезный! - дядюшка подошел к Куницыну и трижды поцеловался с ним, - Мы с тобой в одних летах, дети наши обвенчаны, но и это - не все! Душой, душой мы с тобой родня навеки, дорогой мой человек! Душой и характером русским!

Они обнялись.

- Ура! - закричал Красновский, и все подхватили.

Крестьяне, завидя, что гости славят лесничего, тоже закричали "ура" и стали выпивать.

Антон Петрович повернулся к лугу и негодующе спросил:

- Постой-ка, мужики! А что ж это у вас за свадьба за такая?! Где ж песни, да пляски молодецкие?! Что ж это вы, как старухи вековые, сидите да едите?! Иль вам лапти ходу не дают, лыки ж... достают?!

Громкий хохот раздался на лугу.

Крестьяне повставали со своих мест, оживились, задвигались.

Из их толпы выдвинулся Фаддей Кузьмич Гирин и, степенно огладив бороду, шагнул к террасе:

- Так мы, Антон Петрович, стало быть, боялися песни играть, думаем, а как помеху создадим?

- Помеху? - негодующе тряхнул головой Воспенников, - Ну, Фаддей Кузьмич, от тебя я такой глупости не ожидал! Песней и помеху?! Ах, вы черти! А ну сдвигайте прочь эти столы! Русская свадьба - и молчком! Мы что, англичане, что ли? Сдвигать столы прочь! И чтоб - лубяная кадриль, да лыковый перепляс!

Крестьяне дружно взялись за столы, за лавки и потащили их в стороны.

- Бабы! - не унимался Антон Петрович,- А вам как не стыдно?! Ну, коли мужики умом не вышли, - вы-то что молчите?! Разве свадьбы так играют?! Вы же православные женщины, лучшие представители слабого пола?!

Бабы засмеялись и заговорили что-то наперебой в свое оправдание, но Антон Петрович затряс головой:

- И слушать ничего не желаю! Сейчас же исправить оказию! А то - не переживу позора, уйду со свадьбы в монахи!

На террасе все смеялись.

Крестьяне же зашевелились так дружно, как будто только и ждали призыва Воспенникова: вмиг столы и скамейки были сдвинуты к кустам и деревьям, а на лугу осталась только одна лавка. На нее уселись три бессменных крутояровских музыканта: гармонист Яшка Гудин, балалаечник Иван Панинский и лошкарь Сенька Костючков, по прозвищу Вахлак.

Держа в руках своих инструменты, музыканты весело, но в то же время с серьезной решительностью посмотрели вокруг, на обступившую их полукольцом крестьянскою толпу.

Этот момент выжидания был всем хорошо знаком, и подбадривающие крики горохом посыпались на музыкантов:

- Жарь "барыню", Яша, не сумлевайся!

- Играйте, ребяты, попотешьте старичков!

- Давай, Ванька, дуй камаринскую!

- Эва, Сенечка, тряхни по коленкам!

- Играй, наворачивай, а мы попляшем!

Музыканты переглянулись, скуластый, коротко стриженый Яшка мотнул головой и растянул меха трехрядки. Музыканты грянули "светит месяц". Эта простая и в то же время до удивительного завораживающая каждого русского мелодия отозвалась в душе Романа почти детской радостью. Сколько раз, выйдя вечером к реке, слышал он эти берущие за сердце переливы гармоники, распускающиеся над полусонной водой незримым русским узором!

И теперь этот узор растянулся вместе с мехами трехрядки и поплыл, поплыл над лугом, кружась и плавно переливаясь цветами, словно праздничный девичий сарафан.

- Давно бы так! - крикнул Антон Петрович.

Гости подошли и встали с краю тарассы. Роман пропустил вперед Татьяну и встал сзади, осторожно обняв ее ладонями за локти.

Татьянины глаза блестели, радостная улыбка светилась на лице. А мелодия лилась, набирая с каждым тактом силу, заставляя баб задорно покачиваться, а мужиков - многообещающе одергивать рубахи и, плюя на ладони, приглаживать волосы.

Вот одна баба затянула сильным высоким голосом: Светит месяц, светит ясный!

Светит полная луна! И тут же все остальные бабы грянули ей в поддержку громко, сильно и широко: Приходи дружок мой милый,

Буду ждать я у окна! Никогда еще Роману не доводилось слышать, как поют все женщины Крутого Яра, и в восторге он обнял и прижал к себе Татьяну. Встречу я дружка милова

Да закроюся платком!

Ты свети, луна, не ярко,

Не увидят нас вдвоем! Из толпы выдвинулась девка в малиновой паневе, с белым платочком в руке, и поплыла по лугу, мелко переступая.

Подбоченясь левой рукой, она покачивала повязанной цветастым платком головой в такт песне и умело поводила плечами. Но не успела она пройти и одного круга, как на луг выскочил парень в белой рубахе, подпоясанной шелковым шнурком, в черных штанах, заправленных в начищенные, приглаженные "гармошкой" сапоги.

Лихо заломив на затылок картуз, он заложил руки за спину и пошел рядом с девкой, мелко топоча своими сияющими сапогами.

Она же, делая вид, что не замечает парня, плыла по лугу, улыбаясь всем загорелым лицом и помахивая платочком. Вдруг парень, до этого приплясывающий рядом, прыгнул вперед и, круто развернувшись, загородил девке дорогу, по-петушиному вытянув шею и разведя руки.

Девка испуганно прикрыла рот рукой и, отвернувшись, поплыла прочь, но петушок снова лихо прыгнул и встал у нее на пути.

На этот раз она, пожав плечиком, отведя глаза и сложив руки на груди, поплыла в сторону, всем видом демонстрируя полное равнодушие к парню. Не скрипи, моя калитка,

Как пойдем мы в палисад!

Куст сирени нас укроет

От чужих бесстыдных глаз! Сквозь крестьянский хор слышались выкрики мужиков, подбадривающие парня:

- Пляши, Вася, не тушуйся!

- Пройдися кочергой!

- Давай, валяй, Васька, не спи!

- Мух не ловишь, кучерявый!

- Поддай жару, чертушко!

В третий раз не дал он ей дороги, и теперь уж она "оттаяла", замахала платочком, и они заплясали вместе, под пение баб, под свист и выкрики мужиков.

В самый разгар пляски, когда все смотрели на пляшущих, Татьяна повернула к Роману свое сияющее счастливое лицо и потянулась к нему губами.