Том 4. Элмер Гентри - Синклер Льюис

Элмер наблюдал, как она переходит из класса в класс, как непринужденно и ласково разговаривают с нею дети.

«Из нее выйдет чудесная жена и мать… замечательная жена для пастора… идеальная жена для епископа», — заметил он про себя.

На вечернюю воскресную службу в методистской церкви Банджо-Кроссинга обычно собиралось не более сорока человек; в этот вечер набралось около сотни. И в этот вечер Элмер еще не совсем уверенно, нащупывая почву, порвал со стародавней церковной традицией, положив начало своим, знаменитым впоследствии «Веселым Воскресным Вечерам».

Выбрав несколько наиболее бодрых гимнов — «Вперед же, воинство христово», «О животворные слова», «Твори добро и согревай», величественный «Когда нас трубы призовут на суд», — он предложил пропеть лишь по одной строфе из каждого вместо того, чтобы тянуть все до конца, а затем ошеломил свою аудиторию, громко заявив:

— Ну, а теперь вот что. Пожалуйста, не удивляйтесь, друзья, и не думайте говорить, что это, мол, не приличествует церкви, потому что я все равно попробую взбодрить ваш дух, расшевелить вас так, чтобы самому сатане стало тошно! Вспомните: ведь это господь создал и ласковое солнце и зеленые холмы — значит, наверняка он же стоит за спиною тех, кто сочиняет веселые песни! Вот я и хочу, чтобы вы все, как один, дружно и разом грянули «Дикси»[142]! А после для старичков, вроде меня, споем строфу из великолепного старого гимна, что вдохновляет праведных, «Ты — наш оплот».

Кое-кто действительно был неприятно поражен, но молодежь — девушки и юноши, сдержанно переглядывавшиеся на задних скамейках, — пришла в восторг. Он несколько раз заставил их пропеть хором «Дикси», и наконец развеселились все, кроме разве что двух или трех святош-ревматиков.

Темой проповеди он выбрал текст из послания к га-латам: «Плод же духа: любовь, радость, мир».

— Не вздумайте никогда слушать нытиков, — наставлял он, — нерешительных людей, которых пугает суровость доброго старого методистского учения, которые утверждают, будто детали не имеют значения, будто догма и установленные правила ничего не значат! Так нет же, они очень важны! И отпущение грехов и крещение! И это что-нибудь да значит, если, в то время как люди суетные и порочные находят удовольствие в безумии алкоголя и зловонии табака, мы, методисты, остаемся чистыми, незапятнанными, непорочными.

Но сегодня, в день первой встречи с вами, братья и сестры, я не хочу входить в эти подробности. Я остановлюсь на самом основном — все прочее служит лишь дополнением к нему. Что же это основное — как по-вашему? Что это, братья? Что, как не Иисус Христос и его любовь ко всем и каждому из нас?

Любовь! Любовь! Любовь! Сколь прекрасно само это слово! Любовь не плотская, но божественная, ощущение небесной благодати. Что есть любовь? Слушайте же! Любовь — это радуга, сверкающая пред нами великолепием красок, пронизывающая и рассеивающая темные тучи жизни. Это утренняя и вечерняя звезда, что лучезарно сияет на сумеречном горизонте, призывая все живое радоваться дивному творению божьему — небесному своду! У колыбели младенца, что спит так мирно в то время, как над ним с невыразимым обожанием склоняется мать, реет чудо любви. В последние скорбные минуты, утешая сердца, навеки отмеченные ее печатью — даже над безмолвной могилой, — тоже сияет любовь!

Что есть великое искусство — я говорю не о посредственных картинах, но о творениях прославленных старых мастеров, что служат нам великим нравственным уроком, — что же есть матерь искусства, источник вдохновения поэта, патриота, философа, выдающегося деятеля, политического или финансового? В чем черпают они творческие силы, как не в любви?

О, не случалось ли вам слышать тихую мелодию, что плывет на заре над полями, словно возникая где-то в неведомых таинственных далях? Не кажется ли вам, что вы слышите далекий шелест крыл херувимов, когда дорогая сестра наша играет заключительный гимн? А что есть музыка, дивная, прекрасная музыка, нежная мелодия? Ах, музыка — это голос любви, волшебницы, превращающей нас, простых смертных, в венценосных царей! Любовь — аромат дивного цветка, любовь — это мощь атлета, дающая ему силы претерпеть пыль и зной, устоять в бою ради доблестной победы! О любовь, любовь, любовь! Если бы не она, мы были бы хуже зверей! С нею земля — рай и мы все — боги!

Да, такова любовь, созданная Иисусом Христом, любовь, которую несет от поколения к поколению его церковь, а в особенности, как думается мне, великое, мощное, демократическое, либеральное братство методистской церкви! Да, вот что значит она для нас!

Мне вспоминается один случай, относящийся к дням моей ранней молодости, когда я еще учился в университете. У меня был товарищ по курсу — не стану называть вам его имени, скажу лишь, что мы его звали Джимом, — юноша приятной наружности, юноша, обладающий всеми данными для того, чтобы стать верным служителем христовым, но — увы! — по-мальчишески гордый своим умом, настолько одержимый духом себялюбия и бахвальства, что никак не хотел смириться пред источником всякого разума и признать Иисуса как своего спасителя.

Я очень любил Джима — даже готов был поселиться с ним в одной комнате, надеясь, что мне удастся образумить его и вернуть на путь спасения. Однако он начитался книг, принадлежащих перу таких личностей, как Ингерсолл и Томас Пэйн, — чванных глупцов, вообразивших, что они умнее самого всемогущего бога! Джим предпочитал цитировать порочный, внушенный дьяволом бред вместо того, чтобы внимать целительному журчанию благословенного источника, каковым является для нас священное писание! А я все убеждал и убеждал его — судите же сами, как я был молод и неразумен! Но вот в один прекрасный день на меня снизошло вдохновение! Я понял, что существует нечто более веское и убедительное, чем любые доводы рассудка. «Джим, — сказал я ему, — ты любишь своего отца?» Его отец был достойный старый джентльмен, истинный христианин, сельский врач и, подобно многим сельским врачам, героически самоотверженный, многоопытный человек. «Так ты любишь своего старого отца?» — спросил я.

Джим, естестенно, обожал отца и даже вроде бы обиделся, что я задаю ему такой вопрос.

«Ну, еще бы, конечно!..» — ответил он. «А скажи, Джим, — говорю, — твой отец тоже любит тебя?» «Ну да, понятно», — отвечает Джим. «Так послушай же, Джим, — говорю я опять, — если твой земной отец тебя любит, то насколько же сильней должен любить тебя отец небесный, — он, кто сотворил всякую любовь, — как же бесконечно должен он любить тебя и скорбеть о тебе!»

Так вот, друзья мои, это его и сразило. Вся ученая дребедень, вычитанная из книг, разом вылетела у него из головы. Уставился на меня — в глазах дрожат слезинки — и пролепетал: «Понимаю теперь, что ты хотел сказать, друг, и с этой минуты склоняюсь пред Иисусом Христом, как перед господом своим и учителем!»

О, да воистину прекрасно светозарное сияние божественной любви! Разве вы не чувствуете ее? Не о вялом приятии говорю я, не о ленивой, машинальной привязанности, но о страстной…

Готово! Полная победа!

Забавно было наблюдать, как старые фанатики, которых коробило от пения «Дикси», поддались его обаянию и признали его силу. Он говорил, обращаясь прямо к каждому из них, одному за другим, — и покорил их всех.

По окончании службы они трясли ему руки еще горячее, чем утром.

Клео стояла немного позади как загипнотизированная. Когда он подошел к ней, она выдохнула, глядя на него невидящими глазами:

— О ваше преподобие, это величайший день для нашей старой церкви.

— Вам понравилось то, что я говорил о любви?

— Ах… любовь… да!

Она говорила точно во сне, не замечая, что он нежно пожимает ей руку, и молча вышла из церкви рядом с ним, а в его душу ее исступленное благочестие вселило чувство, похожее на страх.

На этот раз, увлеченный делом, Элмер не обратил особого внимания на церковные сборы. Впрочем, это произошло по недосмотру — он прекрасно знал технику своей профессии. Просто он считал, что в первый день ему следует утвердиться на позициях духовного вождя, а потом уже, завоевав себе признание, он позаботится и о том, чтобы это духовное руководство должным образом вознаграждалось. Разве такой труженик не достоин вознаграждения?

Приезд Элмера отмечали во вторник вечером в подвальном этаже церкви. С половины восьмого, когда стал собираться народ, и до четверти девятого Элмер был занят бесконечными рукопожатиями.

Прихожане хвалили его красноречие, его вдохновенный слог. Он видел, что Клео гордится тем, что ему оказан такой прием. Ей удалось ему шепнуть:

— Вы понимаете, что это значит? Так радушно еще никогда не встречали нового проповедника. О, я так рада!