Девять месяцев - Сара Болл

Я помню, как кричала на медсестру: «Что значит слишком поздно?» — когда она сказала, что уже слишком поздно вводить обезболивающее. Мне почти перестали давать дышать кислородом, хотя на той стадии родов это было то же самое, что принимать аспирин, когда тебе отрубили голову.

Я помню, как уткнулась головой в колени Мэгги и кричала, умоляя ее «прекратить этот ужас», когда мне сказали, что ребенок повернут неправильно и придется вытаскивать его вакуумным методом. Казалось, что боль время от времени отключает мое сознание и я не воспринимаю реальность происходящего.

Я помню, как пыталась разглядеть полузакрытыми глазами лицо человека, которого вызвали, чтобы сделать мне кесарево сечение. Я в шоке таращила на него глаза, когда он зашел, весь укутанный в прозрачный пластик. На голове у него была шапочка для душа, фартук до щиколоток и, самое страшное, — резиновые ботинки. Он выглядел как пришелец из фильма ужасов.

Я помню, как мои ноги пристегнули к тем самым петлям, над которыми мы с Мэгги смеялись. Я так тряслась, что металлические крепления звенели, и доктор попросил акушерку держать меня.

Но самое сильное впечатление, которое, я уверена, останется со мной до конца жизни, это момент, когда ребенка вытащили прямо из меня и положили мне на живот. Я помню ощущение его тепла и веса, когда наша кожа соприкоснулась. Я сразу пришла в себя от облегчения и помню, как акушерка спросила нежно: «Холли, ты видишь, кто это?» Наверное, газ из маски перемешался с послеродовым обезболивающим, которое мне ввели, и на минуту я рассмеялась. Я так смеялась, будто в жизни не слышала ничего смешнее. Мне показалось, что я на телеигре и ведущий спрашивает меня, улыбаясь: «Вы можете сказать, кто это?» — в то время, как на моем животе лежит маленькое розовое существо.

— Это девочка, — сказала я громко, с изумлением глядя на гениталии.

— Холли, это мальчик, — вмешалась Мэгги, тряся меня за плечо, чтобы я пришла в себя.

— Да, мальчик, — поправилась я, понимая, что все время ошибалась, но мне было все равно, я не испытала ни малейшего разочарования.

Потом я обняла всех, акушерок, доктора, педиатра, и крепче всех — Мэгги, у которой было красное опухшее лицо. Она плакала, и я была тронута, что кто-то, так мало интересующийся детьми, был доведен до слез происходящим.

Когда нас оставили одних в палате и я умылась, Мэгги сказала:

— Это было увлекательно, Холли. Очень страшно, но очень увлекательно. Я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты позволила мне разделить с тобой эти ощущения.

Мы снова обнялись.

Она не хотела уходить, но акушерка сказала, что меня переводят в другое отделение до завтрашнего утра, а там Мэгги находиться не разрешено. Она обещала обзвонить всех и стоять у дверей утром, когда меня привезут обратно, чтобы рассказать об их реакции.

Я не верила, что наконец-то смогу немного отдохнуть. Воспоминания о родах, мысли о Томе, переживания о ребенке, лежащем рядом со мной, не давали уснуть.

Утром оказалось, что жизнь в отделении начинается с первыми лучами солнца. Мамы ходили туда-сюда по коридору напротив моей двери, таская подгузники, стаканы с водой, звоня по телефону. Я не вставала с постели всю ночь, а когда попыталась, выяснилось, что у меня затекло и болит все тело. Я почувствовала, как ноют наложенные швы, и мне было страшно идти в туалет. Едва я села на кровати, как из меня полилась кровь. Я посмотрела вниз и, к своему ужасу, поняла, что простыня насквозь пропиталась кровью.

Я позвонила медсестре, и она, закрыв шторку на двери, присела ко мне на постель и так заботливо объяснила мне все, что от благодарности я готова была расцеловать ее. Она помыла меня, и теплая мыльная вода сняла зуд, начавшийся со вчерашнего дня. Когда я открыла сумку, чтобы достать чистое белье, она с умильной улыбкой взяла у меня из рук хлопковые трусики и тампон.

— Бедняжка, ты, наверное, не понимаешь, во что ввязалась. У тебя это в первый раз, правда? — сказала она ласково и достала из своей сумки на тележке прокладки, по размеру напоминающие спальные мешки.

Я взяла их с благодарностью, понимая, что чем больше подушка, на которой я буду сидеть, тем лучше. Мне было стыдно за свое легкомыслие. Использовать тампоны в этом случае было то же самое, что вставить спичку в подземный туннель в надежде остановить движение.

Примерно через час я позвонила маме с платного телефона в приемном отделении, неотрывно наблюдая за колыбелькой, стоящей рядом с моей кроватью.

— Почему ты не рассказала мне, что роды — это так ужасно? — упрекнула я ее.

— Дорогая, если бы я рассказала тебе правду, ты никогда бы не решилась подарить мне прекрасного внука. Скажем, небольшая ложь во благо — достойная инвестиция в новую жизнь.

Мы вместе рассмеялись, и я тут же простила ее; боль, какой бы сильной она ни была, стоила результата.

Мне пришлось детально описать ей, как выглядит мальчик: густые черные волосы, пухлые розовые губки и мозоль на пальце, который он сосал, находясь у меня в животе.

Она пообещала навестить меня как можно скорее, и после короткого разговора с папой я повесила трубку и отправилась перекусить. Я подумала, не позвонить ли мне Маркусу с Фионой, но побоялась, что трубку может снять Том, а я не знала, что он думал обо всем этом. Кроме того, мне уже трудно было стоять на ногах. Из-за того количества крови, которое я потеряла, у меня кружилась голова, и мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Я принесла завтрак в свою палату, ела и смотрела на сына.

В девять часов начали пускать посетителей. К этому времени я успела умыться, причесаться, подкрасить ресницы и надеть свою самую просторную пижаму. Никто бы и в жизни не догадался, какая огромная прокладка находится между моих ног. Мне очень хотелось принять ванну, но нужно было ждать возвращения домой. Я покормила ребенка немного раньше обычного, под чутким руководством медсестры, а потом впервые в жизни сама поменяла ему подгузник. После этого мальчик сразу заснул, сжимая во сне кулачки. Я откинулась на кровати, наслаждаясь чувством триумфа из-за мастерского овладения таким множеством навыков за такой короткий срок. Акушерка сказала мне, что первые сорок восемь часов дети почти все время спят, как будто природа дает мамам шанс отдохнуть и набраться сил. Но мне было не важно, что она сказала, я была уверена, что у меня самый спокойный ребенок на всем белом свете. Я нагнулась и погладила его по щеке. Вот мы и вместе, и я была уверена, что у нас все будет хорошо.

Через занавеску я пристально смотрела на часы рядом с дверью в отделение, через которую входили посетители. Я не могла дождаться Мэгги, чтобы узнать, что сказал Том. Когда стрелки часов показали девять, мое сердце забилось от нетерпения. Ровно в одну минуту десятого в дверь вошел посыльный с огромным букетом ирисов. Пожалуйста, пусть они будут для меня, подумала я эгоистично. Мне всегда нравились ирисы. Я огляделась вокруг; никто из женщин не обратил на мужчину никакого внимания. Когда посыльный спросил что-то у медсестры, и она указала в мою сторону, я попыталась, подавить самодовольную улыбку. Я притворилась, что складываю детскую одежду, чтобы не выглядеть слишком нетерпеливой. Когда я почувствовала, что он уже стоит рядом с моей кроватью, я подняла глаза, готовая притвориться пораженной. Он отодвинул букет от своего лица, и я поняла, что это был не посыльный, доставляющий цветы. Это был Том.