Неизвестные Стругацкие От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты. - Светлана Бондаренко

— Вот, дети, — сказал он, тяжко вздохнув и оглядев испуганные лица кибернетистов. — Мы целый месяц бьемся, потеем, ломаем себе головы… А этот человек… Скажите, дети… Нет, ты мне скажи, Поль, сынок мой. Сколько ногу обыкновенного австралийского мериноса?

Гробовое молчание.

— Я спрашиваю, сколько у барана ног?

— Грубо говоря, четыре, — ответил Руда и кашлянул. Кибернетики переглянулись. Кажется, они начали понимать.

— А кто последним контролировал программу задачи «Буриданов баран» перед вводом, Поль, сынок?

— Я, — сказал Руда. Трудно было поверить, что он способен разговаривать таким тихим голосом.

— Дети, — сказал старик, — этот мошенник сделал в программе маленькое исправление. В задаче «Буриданов баран» он показал, что у барана семь ног.

— Ой, — сказала какая-то девушка.

— Мало того, этот интеллектуальный пират убрал из программы всё, что касается мозжечка барана!

Руда тяжело вздохнул — не очень искренне, как показалось Жене.

— Задача о семиногом баране без малейших признаков органов равновесия!

Кибернетисты хохотали. Августус Ламба ткнул Руду в живот концом трости.

— Почему ты не желаешь работать над моей темой, ты, рыжий разбойник?

Руда опять вздохнул и слегка развел руками.

— Почему ты хватаешься за десять тем сразу и обманываешь своего учителя?

— У меня дурная наследственность, — уныло пробубнил Руда.

Ламба еще раз ткнул Руду тростью.

— Долго это будет продолжаться? Долго ты еще будешь донимать несчастную машину задачами о пятиугольных треугольниках? Долго ты будешь водить меня за нос?

— Не могу, — сказал один из кибернетистов и упал на траву.

— Бедный, славный, добросовестный КРИ! — продолжал профессор. — Он так старался! Разве он мог предположить, что его хозяева окажутся такими… такими…

— Я больше не буду, — уныло сказал Руда.

Разговор на рассвете, который услышал Славин, в рассказе был более эмоциональным и информативным:

— Мне тоже показалось, что старик не очень рассердился, — сказал Парнкала. — Меня он однажды гнал через весь поселок. А что это он говорил насчет пятиугольных треугольников?

— Это моя тема, — ответил Руда. — Мы с Энни исследуем по ведение машины в специальных условиях… Хотим создать экспериментальную основу для теории больших ошибок. Старик очень неохотно дает для этого машину.

— Он считает, что это оскорбляет ее достоинство, — сказала Энни, — Но получилось все-таки неудобно. Ребята месяц ломали головы, старик в Москву ездил…

— Ерунда, — уверенно сказал Руда, — ребят очень интересует эта тема. А старик любит Россию и с удовольствием ездит туда. Ведь если бы я сразу ему сказал, он попросту прекратил бы опыт, вот и всё. Жди потом другого случая! А сейчас, когда есть готовые результаты, ему и самому интересно. Ох, и поработаю я теперь, друзья!

После длительной паузы, когда Женя уже начал дремать, Парнкала вдруг сказал:

— О семиногий баран! До чего грустно, что больше нет твоей загадки!

А еще вариант рассказа изобилует сносками-примечаниями Авторов: к эффекторным машинам («Эффекторные машины — счетно-логические машины, оборудованные исполнительными механизмами (эффекторами) для изготовления моделей или для выполнения каких-либо операций (фант.)»), к фразе «Она (сверхновая) породила динозавров» («Существует гипотеза, что возникновение на Земле динозавров было обусловлено мощным потоком радиации от сверхновой звезды, взорвавшейся сравнительно недалеко от Солнечной системы»), к теории больших ошибок). («Теория больших ошибок — раздел математической логики, изучающий ход логических построений на основе заведомо бессмысленных и противоречивых исходных данных (фант.)»).

Эта новелла была опубликована сначала в виде рассказа в сборнике «Янтарная комната» (1961), затем была включена в роман «Возвращение». Рассказ от первого издания в романе отличается мало. Из названий изменено только местонахождение. Института Биологического Кодирования: в рассказе он Свердловский, в романе — Новосибирский.

Различия же этой новеллы в «Возвращении» и поздних изданиях более существенны. Кроме надписей на указателях (в рассказе и «Возвращении» они на китайском и английском языках, позже — на французском и английском), вызванных изменением внешней политики СССР по отношению к Китаю, остальные изменения были вызваны заменой новеллы «Моби Дик» «Глубоким поиском».

До издания 1967 года все роли (в романе и отдельных рассказах) были расписаны таким образом. Океанолог Званцев приглашает Кондратьева работать у них в Океанской Охране. Кондратьев (командир звена субмарин) патрулирует миграции китовых стад, а в свободное от работы время живет отшельником. Ирина Егорова (ранее работала на ферме «Волга-Единорог», в нее попытался влюбиться Либер Полли, но Лин ему посоветовал не тратить время даром: «Ты будешь ей только мешать и путаться под ногами. Я знаю Ирину, и я знаю тебя. Ты на пятьдесят лет глупее ее героя») приезжает на Дальний Восток и там находит героя своего романа — Кондратьева, возвратив его к полноценной жизни. Званцев в это время охотится на гигантского кальмара вместе с японкой океанологом-стажером Акико Канда, которая впоследствии становится его женой. В данной новелле Званцев вместе со своей супругой спешат сообщить важную информацию академику Окада, умирающему в Институте Биологического Кодирования.

При замене «Моби Дика» на «Глубокий поиск», в котором вместо Званцева действует Кондратьев, обрубилась ниточка Ирины Егоровой, Акико становится супругой Кондратьева, исчезает описание охоты на кашалота и быта тружеников моря.

В новелле произошли мелкие замены (Званцев вспоминает, как они вдвоем несли академика Окада — ранее с Хен Чолем, позже — с Кондратьевым), убрано воспоминание Званцева. («…Как тридцать два года назад, когда она вот так же сидела справа от работника Океанской Охраны Званцева в его одноместной субмарине, в первом своем глубоководном поиске. Только тогда лицо ее освещали огоньки глубоководных креветок, стукавшихся об иллюминатор»), заменено представление Акико оператору Михайлову («Океанолог Канда… Моя жена» на «Океанолог Кондратьева… Мой сотрудник»).

Версий причины таких изменений было несколько. Два рассказа о работе Океанской Охраны — много для одного романа, где каждая глава рисует какую-то грань мира Полудня. О гигантских кальмарах (любимом объекте) Стругацким было рассказывать много приятнее, чем о каких-то нейтральных кашалотах.[65] Званцев — второстепенный персонаж романа, Кондратьев — главный; лучше рассказывать о нем. И так далее.

Настоящую причину Б. Н. Стругацкий указал в офлайновом интервью, которое уже шестой год публикуется на сайте «Русская фантастика»: «Этот рассказ был написан где-то в самом конце 50-х под большим впечатлением от романа Кларка о китовых пастухах (не помню, как он назывался… какие-то „Бездны“[66]). Слепок получился слишком уж точным (сходство, переходящее в, страшно сказать, плагиат), и мы решили этот рассказ[67] больше в роман не вставлять. От греха подальше».

И еще — маленькое, но любопытное изменение в тексте. В «Возвращении» водитель погоняет верблюдов не словами «Эй, залетные!», а «Ну, мертвая-а!».

Данная новелла отдельно не публиковалась, в романе появляется с 1962 года. Изменений в новелле совсем мало, в рукописи и издании 1962–63 годов разговор между ридерами продолжается:

— И все же, — сказал Мак-Конти, — этот эксперимент при всей его бессмысленности сыграл свою роль для нас, ридеров. Кажется, впервые все лучшие ридеры Планеты собрались вместе. Я думаю, нам следует воспользоваться случаем и обсудить целый ряд наших дел. Я активно работаю над проектом первого съезда ридеров. Нас немного, но мы сила, и нам давно пора объединиться в некоторую профессиональную единицу. Пора потребовать у людей особых прав для ридеров. Ваше мнение, Питерс?

Питерс медленно сказал:

— Во-первых, не «Питерс», а «товарищ Питерс». Во-вторых, вашу идею профессионального объединения… успокойся, Сиверсон… я считаю вредным бредом. Вы начитались скверных книжек о тайных организациях, Мак-Конти. Сиверсон, старина, успокойся, еще раз прошу тебя. В-третьих. Вы собираетесь требовать особых прав у людей? А вы кто? Марсианин? Кто вас вырастил и воспитал, Мак-Конти? Чей вы хлеб едите? И кто вам дал вот это? — Питерс двумя пальцами взял и приподнял полу роскошной тоги. — Какой срам, Мак-Конти!

Воцарилось молчание, и так в молчании они дошли до здания института. У подъезда Сиверсон сказал: