Преданное сердце - Дик Портер

— Ну, Дейвис, жалеешь, что я вас оставляю?

— Спрашиваешь! — ответил я.

— Как тебе Олсон?

Олсона прислали к нам на место Манни. Он был из Миннесоты, носил короткую стрижку — даже короче, чем требовалось по уставу, и имел ровно два галстука, на одном из которых были изображены взлетающие над болотом утки, на другом — бороздящий волны парусник.

— Галстуки у него — будь здоров.

— А Элрод?

Сержанту Элроду предназначалось место Вильямса. Он, как и Вильямс, был родом из Алабамы, но Элрод, во-первых, был белый, а во-вторых, слыл поборником крутых мер. Он уже успел сообщить нам, что многое теперь будет по-новому.

— Чем больше я думаю про Элрода, тем сильнее жалею, что ты от нас уходишь.

— Подожди, вот уеду — тогда поймешь, кто был твоим настоящим другом.

— Да я и сейчас понимаю.

Вильямс оказался пророком. Он еще не успел сесть в поезд на Бремерхавен, а Элрод уже созвал нас всех для беседы.

— Нечего и говорить, — сказал он, — что дисциплина у вас явно хромает. Я и раньше слышал, что вы тут живете, словно на гражданке, а теперь и сам вижу — факт. Так вот, этому будет положен конец. Хотите, чтобы между нами все было тихо-мирно, давайте соблюдать правила.

А мы их не соблюдали, что ли? Вся беда была в том, что Элрод начал изобретать новые правила. Перво-наперво он заявил, что ходить все время в штатском — сущее безобразие, и для устранения этого изъяна стал устраивать субботние проверки: утром обходил все наши комнаты, а мы должны были встречать его стоя, в полном обмундировании, предварительно открыв настежь шкафчики с вещами. На нем всегда были белые перчатки, чтобы проверить, нет ли где пыли, и если таковая обнаруживалась или если он находил, что у кого-то плохо начищены башмаки или пряжка, то провинившемуся запрещалось весь день выходить на улицу. Однажды, разглядев на галстуке у Эда Остина пятнышко от соуса, он оставил его дома еще и на воскресенье.

Потом Элрод сказал, что наша военная подготовка никуда не годится, и для устранения этого изъяна начал крутить нам по субботам, после своих проверок, учебные фильмы военного времени. Любимый его фильм назывался "Гибель роты «Б». Эта рота находилась где-то в южной части Тихого океана и была полностью уничтожена из-за того, что солдаты недостаточно строго выполняли правила распорядка: один не менял каждый день башмаки, другой слишком много ел и так далее. Также по субботам перед обедом Элрод любил показывать фильмы про всяческие гнойные и венерические заболевания; время от времени, когда на экране возникала крупным планом чья-то почерневшая нога или какой-либо иной пораженный орган, он говорил: "Вот видите?" Раз в месяц Элрод возил нас на стрельбище. Это тоже бывало по субботам после проверки и просмотра фильмов. Мы натягивали на себя гимнастерки, заезжали в штаб за оружием и отправлялись в Грюнвальд, где все как один старались как можно быстрее сделать положенное число выстрелов. Исключение составлял лишь Олсон, который считал себя обязанным каждый раз показывать все более высокие результаты и поэтому часами вкалывал как проклятый. Элрод хвалил Олсона и ставил нам его в пример.

Можно было, конечно, считать, что Элрод исправляет вред, нанесенный Вильямсом, но нам вовсе не хотелось совершенствоваться в солдафонстве. Нам вскоре предстоял дембель — Дарлингтону, Остину, мне — в этом порядке. Мы полагали, что выполнили свой долг перед отечеством, и желали лишь одного: чтобы и отечество, и Элрод оставили нас в покое. У Элрода, однако, было другое мнение. Как раз перед увольнением Дарлингтона он вдруг решил ввести в распорядок дня побудки. В дом был доставлен патефон и пластинка с записью сигналов горна, и эта чертова труба будила нас каждый день в шесть утра. Именно Дарлингтон, которому успел до смерти надоесть южный выговор Элрода, присвоил ему кличку «Хлопкорот», после чего мы с Остином только так его и называли. Когда же подошел черед демобилизоваться Остину, Хлопкорот решил, что надо ввести в распорядок дня еще и отбой, и каждый вечер в одиннадцать часов дежурный делал обход, проверяя, все ли лежат под одеялами, и записывая нарушителей.

Подбирая замену Тони и Эду, армейское начальство превзошло само себя. Нам прислали двух немецких парнишек, фамилии которых отличались только на одну букву: Ганс Биндер и Рольф Линдер. Родители у обоих погибли во время войны, а сами они каким-то образом попали в американскую армию, где умудрились подзабыть немецкий, не выучив при этом английского. Диалоги между ними живо напоминали реплики персонажей некогда популярной серии комических рисунков:

— Ганс, ты прибывать машина?

— Нет, Рольф, я прибывать нога. Машина находиться домой.

У обоих был сильнейший немецкий акцент — наверно, именно поэтому кто-то в лагере «Кэссиди» решил, что они еще помнят свой родной язык. На самом же деле они, произнеся пару фраз по-немецки, моментально переходили на английский. Даже допросы они вели наполовину по-английски, так что источники выходили из их кабинета с несколько ошарашенным видом. Но Биндер и Линдер могли хоть что-то сказать. Олсон же говорил по-немецки со скоростью три-четыре слова в минуту, чем доводил источников до полного отупения. Бекманн с Колем относились ко всему этому достаточно легко — американцы уже давно перестали их удивлять, — а Маннштайн в отчаянии хватался за голову.

Незадолго до моего увольнения Хлопкорот решил, что, поскольку у нас в доме есть целых две кухни, совершенно необязательно ходить обедать в американский ресторан, а можно питаться армейскими пайками. Запасов этих пайков хватило бы еще лет на сто, так что армия была бы нам только благодарна, если бы мы уничтожили хоть малую их часть. За неделю до моего отъезда Хлопкорот распорядился давать сигнал к обеду и к ужину, и мы по зову трубы отправлялись поглощать консервы многолетней давности.

Хлопкорота я ненавидел отчаянно, но в то же время чувствовал к нему некоторую признательность. До его прихода я с трудом представлял себе, как расстанусь с Берлином, но теперь точно знал, что просто радостно щелкну каблуками, когда увижу Хлопкорота в последний раз. Он сумел превратить нашу славную обитель в какой-то сумасшедший дом, благодаря чему предстоящее расставание казалось даже немного приятным. Справедливости ради надо признать, что ни Хлопкорот, ни эта бригада клоунов в составе Олсона, Биндера и Линдера не были единственными, из-за кого хотелось уехать. С Эрикой стало очень трудно общаться. И дело было не в том, что не сработал хитрый план, задуманный мной на проводах Вильямса: он-то как раз превзошел самые смелые мои ожидания. Как я и предполагал, предложение повременить со свадьбой Эрику в первое мгновение ошеломило.