Что-то остается - Ярослава Кузнецова

Брось. Сам себе-то зачем врешь? Если б чего не ладилось, пришла бы. Хоть вчера.

— Ирги. Я пойду. Погуляю.

Брови сдвинуты, губы поджал.

Позавчера весь день дома просидел. И вчера отлучился на полчетверти, не больше. С ентими барышнями и оголодать недолго.

— Давай.

Стуро вдруг встрепенулся. Почти сразу — обмяк. Собаки обозначили приближение безопасного знакомого. Каковым оказалась инга Ильдир.

— Привет, Сыч. Здравствуй, Мотылек. Скажи ему, что я сниму с губы швы.

Я сказал.

Стуро кивнул и уселся на табурет, подставив многострадальную часть лица. Инга Ильдир быстренько справилась с вытаскиванием ниток. Потом сказала:

— Вот еще что. Альсарена уехала. В Арбенор, к отцу. Ненадолго. Просила нас тут приглядеть за вами… Человек за ней приехал, от отца, — она словно оправдывалась, — Увез… Позавчера утром. А я бы раньше забежала, да мы с Леттисой и с Маленой в Лисьем Хвосте роды принимали…

Я перевел Стуро, что барышню позвал отец, и она уехала.

— Да что вы, в самом деле, оба? Повидаться просто, с отцом, — бормотала инга Ильдир, — Отец зовет, как не поехать? Вот тебя бы отец позвал, ты б, небось, тоже…

В общем, я, кажется, накричал на нее. Причем — на найлерте. Но уж интонации-то она поняла. Обиделась. И ушла.

Вот, малыш. Уехала наша барышня. Все правильно. Это Стуро — изгнанник, без родни, один, свободен, как ветер. А Альсарена… У лираэночки нашей — своя жизнь, и в Бессмараге она — временно, и, видать, папа решил, что пора ребенка под крыло возвращать… А ты что, раньше не мог сообразить? Стуро простительно — он в трупоедских делах ни в зуб ногой, но ты-то, Иргиаро!

Уж кому, как не тебе, знать, какими бывают — отцы. И, позови тебя Железный, мизинцем шевельни — побежал бы на полусогнутых. Только вот Железный скоро пять лет, как поднялся с дымом костра.

Чего ты от девчонки хочешь? Сам-то, небось, ночами в потолок пялился, внутри волком выл, а снаружи — улыбался, чтоб, уберегите боги, не заметил кто…

Эгвер знал. Еще бы ему не знать, после того, как он лично тебе мозги вправлял… Отцу не сказал. Никому не сказал. Надеялся, что ты «образумишься». Что «привыкнешь». Да ты ведь почти и привык. Оно ж накатило, как снежная Гроза здесь, в Кадакаре — только эта ночь, завтра будет поздно, сейчас или никогда…

С барышней нашей такого не случится. Ее отец жив-здоров, небось, держит дочку на коротком поводке, ну, приотпустил малость, да ошейник-то никуда не делся.

А Стуро…

У аблисов, наверное, не бывает «легкого флирта», либо, раз оба друг друга чуют, все это не перекашивает на одну сторону — всегда ведь можно объяснить…

— Не надо, Ирги, — сказал Стуро тихо.

— Чего — не надо?

— Ты жалеешь меня. Не надо.

— Вот еще. Нашел жалельщика, — буркнул я, а парень улыбнулся грустно.

— Разве я не знал? Не понимал? Знал. И понимал. Я сам виноват, Ирги.

Вот уж чего Лерг никогда не делал, так это не принимал спокойно-убежденно-несчастный вид. Коренное, сталбыть, отличие.

— А с чего ты взял, что я тебя жалею?

Заводишься, Иргиаро.

Нет. Уже завелся.

— Из-за чего, скажи, мне тебя жалеть? Девушка нас бросила! Ах и ах! Давай поплачем. Хором. Ну? Э-э-э! Что не плачешь?

Тонкие ноздри дрогнули.

— Давай же — а-а-а! Бедные мы, несчастные! У-у-у!

— Перестань.

— У-у-у!

— Я тебя ударю, — выговорил он глухо.

— Да? — встал, — Давай, попробуй. Козявка сопливая.

И он кинулся на меня, раскорячив сложенные крылья. Махнул правым — почти уцепил верхним когтищем мое плечо. Ишь ты.

Я уклонился, сделал подсечку — буян наш рухнул на пол, запутался в мебели.

Поднялся, отпихнул ногой табурет.

— Ну?

— Ты — трупоед! И она! Она — тоже! Вы… Вы…

— Мы — трупоеды. И я, и она. А ты — сопля.

— Я — не сопля! Сам сопля!

Перехват, подсечка. Шмякнулся мордой, не успел подставить руки. Ничего, крепче будет.

— Сопля.

— Пропасть!

Ах ты, твареныш! Запомнил, надо же!

Сидя на полу, я взирал на злобного, задыхающегося от гнева Стуро. Грамотно провел, ничего не скажешь.

— Как называется?

Он хлопнул глазами. Потом усмехнулся. Буркнул:

— Змеиный укус.

И снова усмехнулся:

— Кажется, я понял.

— Что понял? — я пересел с пола на табуретку.

— Почему трупоеды дерутся. Чтобы стало легче тут, — тронул «ухо» свое, то, что между ключиц.

— В общем-то, наверное, так и есть.

Козява ты, козява. Лопоухая.

— Ладно, ты есть-то пойдешь?

Он фыркнул, потом вдруг шагнул ко мне, быстро потерся щекой о мое плечо.

И выскочил за дверь.

Альсарена Треверра

— Да, да, заходи, дорогая, присаживайся. С легким паром. Я давно тебя жду. У нас тут все по-домашнему, запросто. Хавн, Астра, спасибо, можете идти.

Слуги раскланялись и удалились. За спиной отцова кресла остался немой Сардер, второй телохранитель. Мне он не особо нравился.

Я уселась в кресло напротив отца. После бурных объятий и поцелуев мы успели успокоиться и теперь разглядывали друг друга. Уютный шелковый халат не делал отца вальяжным и расслабленным. Вернее, на первый взгляд, отец вроде бы отдыхал и выглядел умиротворенным, однако… чувствовалась в нем какая-то настороженность, напряжение какое-то.

Мне тоже было не по себе от этого большого помещения, от обилия мебели, от уставленного едой стола, от множества свечей в канделябрах. От того, что напротив торчит отливающий синевой череп Сардера. От того, что он смотрит на меня, словно я потенциальный противник.

— Альсарена, дорогая, — сказал отец. — Неужели у тебя не нашлось, во что переодеться к ужину?

— О… — я провела руками по подолу. — Знаешь, собиралась в такой спешке… Не захватила. И потом у меня все равно нет бального платья.

— Я говорю не о бальном платье. Я говорю о простом, домашнем. Я надеялся, что ты не будешь лишний раз светить в коридорах этим зеленым…

— Это форменное платье ордена святой Маранты, я ношу его с гордостью.

Отец мягко улыбнулся.

— Да, милая, но его надо почистить.

А поклоны, искреннее восхищение в глазах у всех встречных и поперечных? А сладкий шепот за спиной: «Марантина, настоящая марантина!»? А эти долгие-долгие взгляды, которыми провожают меня знатные господа, на полуслове прерывая свой разговор? Да будь моя воля, я мылась бы в этом платье!

Но снять придется. Хотя бы на время завтрашней церемонии. Странно, а ведь еще пару лет назад я и представить себе не могла, что стану носить одно платье больше недели. Как можно? Меня ведь в нем уже видели!