Ботоксные дневники - Линн Шнернбергер

Я слышу, как внизу Жак пытается завести разговор с Джен. Они обменялись приветствиями и короткими замечаниями о погоде, и после неловкой паузы Жак, вежливо отклонив предложение Джен угостить его печеньем и шоколадным молоком — я учу дочь быть гостеприимной хозяйкой, — переходит к другой теме. Из долетающих до моего слуха обрывков фраз я делаю вывод, что ему редко приходится общаться с людьми, не достигшими совершеннолетия.

— Какой красивый дом, — говорит он Джен, — что заставило вас переехать сюда?

— Не что, а кто. Моя мама, — отвечает Джен, к счастью, вполне любезно.

— А что вы думаете о налогах? — Жак задает этот вопрос, видимо, думая, что он одинаково волнует всех, независимо от возраста и страны проживания. — Во Франции они ties terrible[68].

— Мне нравится, как вы говорите, — сообщает Джен, легко меняя тему на ту, которая ей ближе все го. — Я знаю одну французскую песню. У нас в школе сейчас все ее поют. Хотите послушать?

Решив, что Джен сейчас исполнит «Фрер Жак», я не угадала: вероятно, в старых школьных дворах теперь звучат совсем другие песни.

— Voulez-vous coucher avec moi се soir?[69] — пронзительно выводит моя маленькая девочка тонким невинным голоском. — Voulez-vous coucher avec moi?

«Черт с ними, с джинсами», — думаю я, торопливо спускаясь вниз.

Подойдя к Жаку, я быстро целую его в щеку, после чего, обняв Джен за плечи, говорю:

— Она совершенно не понимает, о чем поет. Ты ведь знаешь детей.

— Non, non. C'est tres charmante[70] — отвечает он.

— А что плохого в этой песне, мам? — удивляется Джен. — Мне нравится. Только я не знаю, о чем она.

— Все хорошо, детка, я расскажу тебе, о чем эта песенка, но немного позже.

Года через два. Нет, пожалуй, раньше. Не хочу, чтобы мисс Дейч меня опередила.

— Скажи ей сейчас, — предлагает Жак, подмигивая. — Я подожду. У тебя есть удобное кресло?

— Ни одного, — отвечаю я, хватая его за руку. — К тому же нам пора идти. «Банановая республика» закрывается через восемь часов.

Джен осматривает меня с ног до головы, и я понимаю, что мой наряд ей совсем не понравился. Пожалуй, надо было задержаться на минутку и надеть сарафан.

— Мам, ты ведь не собираешься выходить из дома в таком виде? — В голосе Джен отчетливо слышится неодобрение. Что случилось с десятилетним ребенком, которого восхищало все, что я делала? Он превратился в одиннадцатилетнюю девицу, больше всего на свете боящуюся, как бы я не опозорила ее перед подругами.

Раньше я говорила ей, что надеть. Теперь она решает этот вопрос за нас обеих.

— Господи, опять джинсы! Ты что, ходишь в них на все свои свидания?

— Вce свидания? — Жак впервые смотрит на Джен с неподдельным интересом. — Ну-ка расскажи мне обо всех свиданиях твоей мамы. Le rendez-vous. Я уверен, у нее их было много. Ведь она elle est tres belle[71]. — Он одобрительно гладит меня по щеке.

Интересно, обратил ли он внимание на мои брови?

— Да, расскажи нам, — соглашаюсь я, совершенно сбитая с толку. О каких свиданиях она говорит? Лично я не могу припомнить ни одного, не говоря уж о тех, на которые ходила в джинсах.

— Ну, мама! — возмущенно восклицает Джен. Похоже, подобные вопли мне предстоит слышать ежедневно еще по меньшей мере лет десять. — Баулдер! Как ты могла о нем забыть? Ведь мы очень любим Баулдера!

Жак вопросительно смотрит на меня:

— Кто этот Баулдер, которого мы очень любим? Я, во всяком случае, его нисколько не люблю.

— Полюбите, — обещает Джен. — Он такой прикольный.

— Обязательно полюбишь, — подтверждаю я, поднимаясь наверх, чтобы надеть сарафан. — Я расскажу тебе о нем по дороге.

Всего через пять минут — сказалась сегодняшняя тренировка — мы передаем Джен Лили и мчимся в город. Первый пункт нашей поездки — действительно «Банановая республика», только та, которая находится в Рокфеллеровском центре.

— Самый большой, самый американский, самый лучший магазин, — авторитетно заявляет Жак, когда мы входим в огромный универмаг.

Самый лучший? Неужели он подхватил эту болезнь, когда проходил таможенный досмотр в Джей-эф-кей[72]? Или уже успел познакомиться с Синтией?

Жак входит в отдел мужской одежды с плотно сжатыми губами, такой же решительный, как Наполеон перед Ватерлоо. С той лишь разницей, что Наполеон проиграл то сражение, а Жак наверняка одержит победу.

Он готов приложить все необходимые усилия, чтобы получить то, что ему нужно. В конце концов он останавливает свой выбор на восьми почти ничем не отличающихся друг от друга брюках из хлопка размера 32 х 32. Мне очень нравится по-французски стройная фигура Жака, но я никогда не думала, что она имеет форму идеального квадрата.

— Восемь пар! Хорошая идея. Можно будет не думать о стирке целую неделю, — замечаю я, словно у моего французского принца название «Тайд»[73] ассоциируется с чем-то другим, кроме Кот-д'Азура. Я иду к кассе, но Жак направляется в противоположную сторону.

— Я должен это примерить, mon amour. Думаю, они мне подойдут.

Он восемь раз входит в примерочную и восемь раз выходит из нее, демонстрируя мне каждую пару брюк и внимательно разглядывая себя в зеркале. Радует хотя бы то, что он не ленив. Жак высказывает свое мнение о расположении карманов, ширине отворотов и длине брючин, которая во всех восьми случаях составляет те же самые тридцать два дюйма, о чем я, конечно, молчу. Следующая тема — цвет, то слишком напоминающий хаки, то совсем на него не похожий. Он столько раз произносит слово «хаки», что оно начинает казаться мне каким-то французским эпитетом. И я, пожалуй, как-нибудь им воспользуюсь.

— Мне больше всего понравились пары номер два, четыре и шесть, — наконец говорит Жак, красуясь перед зеркалом в последних, восьмых, брюках. — Пожалуй, примерю их еще раз. Если, конечно, ты не предпочитаешь номер третий. Если ты скажешь, я возьму le troisieme, mon amour.

— Нет, только не третий. — Я решаю проголосовать за четные числа: должна же у девушки быть какая-то рациональная система принятия решений. — Думаю, тебе даже не надо мерить эти брюки еще раз, они сидят на тебе просто великолепно.

— Merci, mon chouchou, но я должен быть уверен.

И все начинается сначала. Он поочередно примеряет номера два, четыре, шесть, потом четыре, два, шесть, после чего шесть, два, четыре. И никак не может определиться с выбором. Вскоре голова у меня начинает кружиться, но в конце концов мы покидаем магазин с огромным пакетом, в котором лежат еще и шесть рубашек-поло нескольких оттенков голубого, специально подобранных к различным оттенкам хаки. Почему он не стал мерить рубашки, остается для меня загадкой, но я, естественно, не поднимаю этот вопрос.