Телесные повреждения - Маргарет Этвуд

— Хочешь? У меня еще парочка осталась. Ах да, я забыла, ты же не куришь.

Она умолкает, ожидая ответа. Лора и так говорит не переставая. Ренни довольно трудно вспомнить что-нибудь из своей жизни, что могло бы заинтересовать Лору. Ее жизнь кажется ей похожей на книжку, которую ей в свое время давала почитать Иокаста, ультрамодную, в стиле новой волны, под названием «Смерть от стиральной машины», хотя никаких стиральных машин там и в помине не было. Главный герой срывается с крутого обрыва на шестьдесят третьей странице, и больше ничего не происходит.

Ренни рассказывает Лоре о человеке с веревкой. Она подозревает, что у той в запасе есть истории и покруче, по меньшей мере, что-нибудь вроде убийств при помощи складного топора.

— Мрак, этих подонков даже сажать бессмысленно, проще привязать цемент к ногам — и в воду. А то лет через двадцать их выпустят и они возьмутся за старое. Один маньяк хотел привязать меня к ножке кровати. «Не выйдет — предупредила я его. — Для начала обуй козу в галоши. А там посмотрим.» — Думаешь подействовало?

— Вряд ли.

— Уж насиловали бы по-простому, не изголяясь. Все не так страшно. Я бы предпочла старый дедовский метод.

Ренни чувствует, что между ними возникает некая напряженность. Вдруг она понимает, что Лора рассказывает историю, приключившуюся с ней на самом деле.

— Боже, как же ты выпуталась?

— А что я могла сделать? У него был нож. Мне еще повезло, что он не стал размахивать им направо-налево. Я готова была себя убить, что не удосужилась заменить защелку на окне.

Ренни видит, что Лоре доставляет удовольствие шокировать собеседника. Она с наслаждением наблюдает за реакцией Ренни. Она будто выставляет напоказ нечто среднее между шедевром и уродством, с каким-то налетом куража, как если бы демонстрировала след от ранения, или дуэльные шрамы. В ней чувствовалась гордость уцелевшего.

Ренни понимает, на какую реакцию рассчитывает Лора. Ужас, сочувствие. Но она неспособна ни на то, ни на другое. Вместо этого она подавлена и разочарована собственной неспособностью развлечь собеседницу. Лора куда лучшая рассказчица, и у нее явно есть что рассказать.

Ренни, как зачарованная, наблюдает за движением Лориных губ: когда они приоткрыты, видны когда-то великолепные, а теперь изъеденные никотином зубы, вся сцена напоминает кино, в котором выключили звук. Сказать, что она недолюбливает Лору, значит ничего не сказать. Ренни сильно ее не любит. Их не связывает ничего, кроме того, что они обе оказались здесь. Смотреть, кроме Лоры, не на кого, слушать тоже. Ренни подозревает, что ее неприязнь возрастет до предела к тому моменту, когда они отсюда выберутся.

— Господи, ты меня слушаешь или нет? — перебивает Лора ее мысли. — Мы с тобой вынуждены просиживать здесь свои задницы, болтая об этих мерзавцах и подонках, словно институтки какие-то, только там мы обсуждали мальчишек.

— Ты можешь предложить что-нибудь еще? — с сарказмом отзывается Ренни. В конце концов, они влипли по Лориной вине. Лора пропускает намек мимо ушей.

— Окажись здесь пара мужиков, думаешь, они бы стали сплетничать о женщинах? Ничего подобного. Они либо подкоп сделали, либо охранников придушили.

— Как в кино. — Лора встает, потягивается. — В сортир хочу. Хорошо хоть, что мы избавлены от необходимости срать прямо на пол. Хотя те, кто был здесь до нас, похоже, именно так и поступали. Вонь стоит просто невыносимая.

Лора стягивает с себя трусики, расправляет юбку над ведром наподобие парашюта, присаживается на корточки. Ренни устремляет глаза на стену, слушая как струя ударяется о пластик. Ее коробит мысль, как Лора будет выходить из положения: туалетную бумагу им может заменить либо одежда, либо собственные руки. Выбор к сожалению невелик.

Ренни поджимает под себя колени, ей холодно. Если они лягут на пол, то отсыреют до костей, поэтому они продолжают сидеть, прислонившись спиной к стене. Из-за бьющего в глаза резкого света невозможно уснуть. Ренни опускает голову на колени и закрывает глаза.

— Попробуй выглянуть в окно, я подсажу тебя, — говорит Лора.

Ренни открывает глаза. Она явно не понимает, зачем это нужно, но, по крайней мере, нашлось хоть какое-то занятие. Лора подставляет руки, Ренни ставит на них правую руку, Лора помогает ей вскарабкаться. Ренни удается подтянуться и ухватиться за прутья решетки; ее голова достает до отверстия в стене.

Это обычный внутренний дворик, похожий на множество своих собратьев, окруженных стеной, напротив стоит еще одно здание. Ее глаза находятся почти вровень с землей. Двор зарос травой, белые джунгли в лунном свете. Над травой высится помост виселицы, покинутый заброшенный город. С трех сторон дворик окружен морем. По запаху угадывается, что неподалеку находятся свиньи. На дворике ни души. Похоже их поместили около свинарника.

— Ничего не видно, — Ренни спускается вниз.

— Ты тяжелее, чем я предполагала, — Лора растирает руки.

Они вновь усаживаются на пол. Так проходит минут пять, а может и полчаса, как вдруг из окна доносится какой-то звук, скрип, топот чьих-то лапок.

— Крысы, — убежденно констатирует Лора, — в округе их называют кокосовыми грызунами. Они питаются кокосовыми орехами.

Ренни старается думать о чем-нибудь другом. Она закрывает глаза: есть вещи, о которых лучше не задумываться. Например, о том, что она не в силах ничего изменить.

Рядом лежит рука Лоры. Это немного успокаивает. Ренни думает о белых холодильниках, битком набитых всякой всячиной: напитки, молоко, кофе в прозрачных бумажных пакетах, яйца, сложенные аккуратными рядами в своих ячейках; хромированные блестящие металлические краники; ванная, целый склад ванн и душей, мыло в изящной обертке, названия английских трав и тому подобные мелочи.

Лора до сих пор говорит. До Ренни плохо доходит смысл ее слов, она до смерти хочет есть. Когда наступит утро? Им наверняка что-нибудь принесут, иначе быть не может, под ложечкой нестерпимо сосет, Ренни надеется, что только от голода.

Глаза будто засыпаны песком, Ренни чувствует нарастающее раздражение против Лоры, это она во всем виновата, Ренни хочет спать, есть, ее мучит жажда. Однажды ее застигла снежная буря на автобусной станции, когда она ехала домой на Рождество, до города далеко, закусочная еще закрыта, туалет не работал, вонь стояла омерзительная, нечего и думать, чтобы до рассвета прошел хоть один автобус: они будут дожидаться, пока ветер немного поутихнет, иначе не проехать; люди зевают, засыпая на ходу, дети капризничают, автомат для приготовления кофе сломался. Но все было бы ничего, если бы возле нее не примостилась страшно словоохотливая особа в вишневом пальто с перманентом на голове. Она щебетала без умолку, какие-то тройняшки, больные полиомиелитом, автокатастрофы, операции больных водянкой, аппендициты, внезапные смерти, мужья, бросающие своих жен, тети, дяди, двоюродные братья-сестры, несчастные случаи, браки между родственниками, в которых невозможно разобраться, литания — и так без конца, она выпаливала это со странной смесью скорби и бьющей через край энергии, чуть ли не с веселостью, залихватски, по-детски радуясь, что ей выпало пережить и запомнить столько бессмысленных страданий. Правдивая исповедь. Нескончаемая. Ренни прислушивается, разглядывая профиль спящей напротив них женщины, примостившейся на скамейке: ее голова откинута в сторону, на корсаже болтаются рождественские колокольчики и серебряные шарики-бубенчики, к массивной груди крепко прижат пакетик с подарками от Санта-Клауса…