Телесные повреждения - Маргарет Этвуд

Хотя когда-нибудь, я думаю, они бы все равно это сделали. Знаешь почему? Иногда сумасшедшим удается казалось бы невозможное. Может быть, потому, что они верят в то, что делают. Или, в отличие от нормальных людей, не задумываются о последствиях.»

Пока Лора рассуждала, Ренни гадала, что сталось с ее паспортом. Без него она чувствовала себя неуютно, будто раздетой, она не могла никому доказать, что она на самом деле та, за кого себя выдает. Но Ренни не покидала уверенность, что существуют люди, верящие в порядок, законность и что утром, как только они обнаружат ее здесь, как только узнают, кто она, ее немедленно выпустят.

Лора звонко хлопает себя по ноге и разражается бранью:

— Гребаные козлы, сукины дети! Некоторые им нравятся, а других они ненавидят. Кажется, что когда-нибудь сможешь к этому привыкнуть, но это невозможно. К этому нельзя привыкнуть. Ладно, у нас хотя бы есть крыша над головой. Могло бы быть и хуже.

Ренни благоразумно предпочитает не думать как именно «хуже» могло бы быть.

«У полицейского участка была перестрелка, правда никто не пострадал, электростанция — необитаемая. Полиция прочесала остров, это не сложно, он невелик, они хватали каждого, кто попадался им по дороге, каждого бегущего, прячущегося. Им нужны имена главарей, зачинщиков и их родственников, но тогда пришлось бы пересажать всех жителей острова, здесь все так или иначе родственники.

Они связали пойманных веревками, такими желтыми нейлоновыми, ими лодки привязывают. По три-четыре человека в связке, и швырнули их на корабль, в трюмы, как груз. Женщинам связали руки за спиной, по двое, разрешили стоять на палубе. Когда мы добрались до Сан-Антонио, на пристани уже ждала толпа народу, по радио ни о чем другом не говорили, так что все были в курсе событий, как водится во всем обвинили коммунистов, они стаскивали связанных мужчин с судна, а на улицах стоял ор «На виселицу! Смерть!» Похоже было на соревнования по рестлингу[8].

Полицейские доставили нас в главное здание, бросили в подвал на цементный пол, мужчин связали друг с другом в длинную шеренгу, человек пятьдесят-шестьдесят, и начали их избивать дубинками, сапогами, ботинками, чем придется. Женщинам тоже досталось, но их хоть не так зверски мордовали. Во время избиения меня там не было, меня держали в другой комнате и допрашивали о Принце. Его тоже взяли.

Потом их окатили из ведер холодной водой и заперли. Промокших, продрогших, голодных, в сортир не выйдешь, а потом привезли сюда. Им даже не предъявили никаких обвинений, потому что тюремщики не могли выдумать ни одного подходящего. Министр юстиции выступил по радио и сказал, что «слухи об избиении сильно преувеличены», а синяки и раны люди получили при попытках к бегству, когда валили друг друга с ног. Они объявили чрезвычайное положение, то есть положение, при котором возможны любые беззакония, произвол и вседозволенность. Вас могут лишить всего: денег, машины, жизни — к тому же еще введен комендантский час. И никто не знает, сколько это будет продолжаться.

Они сказали, что Минога убит мятежниками, которых возглавил Принц. Народ верит официальным сообщениям, а правду рассказать некому. Они поверят Эллису потому, что им проще верить именно ему.

Эллису все это, конечно, на руку: он получил великолепный повод расправиться с неугодными, и с теми — на всякий случай — кто за столько лет и слова против него не сказал. Представляешь, какую иностранную помощь он теперь получит? Он и после урагана поживился неплохо, но это кое-что посущественней.

Нам еще повезло. В других камерах набито по семь-восемь человек. Некоторые вообще понятия не имеют, почему здесь оказались — полицейские свалились, как гром среди ясного неба, ворвались в дома, схватили их. Они не знают, что происходит, даже не догадываются, что просто попали под горячую руку, встали поперек дороги».

Комната, в которую их поместили, примерно пять на семь футов, с высокими потолками. Стены сырые и холодные, склизкие, как будто покрыты плесенью. Рубашка отсырела и противно липнет к спине Ренни. Впервые за время пребывания здесь Ренни чувствует холод.

Пол каменный и тоже сырой, но им удается найти крохотный сухой уголок. У дальней стены зарешеченная железная дверь, она открывается в залитый светом коридор, свет льется на них через прутья решетки. Кто-то написал на стене «Долой Вавилон! Возлюби ближнего!» На другой стене, напротив двери, чуть повыше маленькое окошечко, на нем решетка. В него светит луна. В камере нет ничего, кроме красного пластикового ведра, пустого. Его назначение не вызывает сомнений, но ни одна из узниц еще не решилась воспользоваться им.

— Как ты думаешь, они долго нас тут продержат? — робко спрашивает Ренни.

Лора смеется.

— Ты куда-нибудь спешишь? Если так, то лучше им об этом не говорить. Важно не сколько тебя продержат, а что с тобой сделают.

Лора жадно затягивается сигаретой, и выпускает дым.

— Вот тебе и тропический рай.

Странно, что Лоре оставили ее сигареты и даже спички. Хотя поджигать здесь нечего, сплошной камень кругом.

Жалко, что у них нет с собой ни карт, ни хоть какого-нибудь чтива. Здесь вполне достаточно света, чтобы можно было читать. Ренни бьет в нос табачный дым, к нему подмешивается еще какой-то слабый неприятный запах, смесь дезодоранта с потом. У Ренни начинает ломить виски. Она отдала бы все, чтобы оказаться в своей квартире в Торонто. Она так стосковалась по ночному бдению перед телевизором, по программам для полуночников. Хватит с нее мрачной реальности. Ей бы сейчас кукурузных хлопьев.

— Который час? — спрашивает Лора.

— Они забрали мои часы. Около одиннадцати, наверное.

— Всего-то?

— Надо попытаться поспать, — предлагает Ренни, — хорошо бы они выключили свет.

— Ладно. Ты устала?

— Нет.

Они выскребают днище котелка, соскабливая подонки. Для Ренни отсутствует некий высший смысл: подонки — они и в Африке подонки, а Лора воспринимает это как пародию на свою жизнь.

— История моей жизни, — с мрачной иронией говорит она. — Можешь написать об этом книгу.

Им приходится непрерывно занимать себя разговорами, нести все, что придет в голову — это единственный способ не поддаваться панике.

Лора достает сигареты, закуривает, выпускает из носа струю дыма.

— Хочешь? У меня еще парочка осталась. Ах да, я забыла, ты же не куришь.

Она умолкает, ожидая ответа. Лора и так говорит не переставая. Ренни довольно трудно вспомнить что-нибудь из своей жизни, что могло бы заинтересовать Лору. Ее жизнь кажется ей похожей на книжку, которую ей в свое время давала почитать Иокаста, ультрамодную, в стиле новой волны, под названием «Смерть от стиральной машины», хотя никаких стиральных машин там и в помине не было. Главный герой срывается с крутого обрыва на шестьдесят третьей странице, и больше ничего не происходит.