Как я изменил свою жизнь к лучшему - Сергей Литвинов

Погодин, удивленный, что такой простой способ не пришел в голову ему самому, бросился на улицу и по газону обежал корпус. Он мчался и смеялся над роддомовскими порядками, где с виду все как будто нельзя, а на самом деле все можно. Теперь уже и роддом не казался ему таким мрачным и уродливым, как с самого начала. Погодин заметил, что во многих местах коричневатые кирпичи исцарапаны где острым камнем, где маркером, а где и просто ручкой. Надписей было многие сотни, и они теснили, покрывали и вытесняли друг друга – «Антон 12.01.1990», «Машка Кузина. 25.07.1998», «Сын Петька! 08 окт 1993». Выше других, едва ли не на уровне третьего этажа, куда и дотянуться-то было невозможно, черной краской было крупно и коряво выведено: «КИРЮХА 3-11-89».

«Десять лет почти прошло, а никто выше не залез!» – усмехнулся Погодин, невольно озирая газон и стену и прикидывая, на что мог взгромоздиться неугомонный Кирюхин родитель.

Завернув за угол и пройдя по вытоптанному газону, он сразу нашел нужное окно. Заботливая рука коллективного, из многих людей сложившегося родителя, и здесь постаралась и под каждой рамой где краской, а где и гвоздем вывела номер палаты.

Наступив ногой на выступавший под окном декоративный бортик, а руками ухватившись за крашеную решетку, Погодин подтянулся и заглянул в стекло выше, чем оно было закрашено. На ближайшей к окну кровати он увидел жену. Она была в вылинявшей от множества дезинфекций больничной рубашке, открывавшей острые ключицы и еще больше подчеркивающей ее худобу. Вьющиеся длинные волосы жены, предмет ее гордости, были туго стянуты светлой косынкой. Жена смотрела куда-то в сторону и Погодина не замечала.

Кандидат хотел уже постучать в стекло, как вдруг дверь палаты открылась и появилась женщина в зеленом халате с какими-то свертками. Думая, что не будет же она его сгонять, Погодин снова хотел перевести взгляд на жену, как вдруг понял, что свертки – это новорожденные дети. Внесшая их сестра подошла вначале к женщине, лежавшей у двери, а потом к его жене и протянула ей второй сверток.

Жена неуклюже и очень осторожно взяла его и поднесла к груди, держа так, будто это было что-то стеклянное и очень хрупкое. Погодин понял, что этот сверток и есть его сын, и все в нем замерло от любопытства и нетерпения. С того места, где он стоял, он мог рассмотреть лишь большое красное ухо и часть щеки. Подождав, пока медсестра уйдет, он постучал согнутым пальцем в стекло. Жена подняла голову и, заметив его в стекле, посмотрела укоризненно и погрозила пальцем.

Оторвав правую руку от решетки и нетерпеливо замахав, Погодин потребовал, чтобы она поднесла сына ближе к окну. Спустив с кровати босые ступни, жена подошла и на вытянутых руках показала ему ребенка. У сына были короткие и словно мокрые светлые волосики, сквозь которые просвечивала голова, сморщенное багровое лицо, закрытые глаза и синевато-малиновые тонкие губы. Этими губами малыш постоянно делал странные движения, то расширяя их, то сужая и просовывая между ними кончик языка. Изредка он открывал узкогубый рот и икал. Ребенок показался Погодину некрасивым, почти страшным, но он все не мог оторвать от него взгляд, надеясь увидеть на его лице хотя бы крупицу осмысленного выражения. В то же время по лицу жены Погодин видел, что сын ей нравится, и это открытие было ему удивительно.

Находиться на вытянутых руках жены в вертикальном положении было ребенку неудобно или из окна в глаза бил слишком яркий свет, потому что сын вдруг широко открыл рот, побагровел и издал негромкий, противный, но продолжительный мяукающий звук, ошеломивший его отца. Жена засуетилась и, забыв о Погодине, стала неумело прикладывать ребенка к груди. Она повернулась и ничего не стало видно, кроме ее спины.

Погодин спустился с окна, испытывая скорее разочарование, чем радость. Ему сложно было поверить, что этот багровый, орущий кусок человеческой плоти и есть его сын, которого жена вынашивала в своем чреве долгие месяцы. В то же время, несмотря на разочарование, Погодина постепенно заполняло новое, сильное чувство ответственности и долга, и он почувствовал, что, если потребуется, он станет защищать этот мяукающий багровый сверток даже ценой своей жизни.

Возвратившись домой и предвкушая, что он сейчас сделает, Погодин тщательно вымыл руки, взял отвертку и плоскогубцы, разложил на газете болты и неумело, но очень тщательно стал собирать детскую кроватку, прежде стоявшую за шкафом для экономии места. Именно в этот момент он ощутил себя отцом.

Беглая невеста

Татьяна Алюшина, инженер, прозаик

По словам автора, стала писателем совершенно неожиданным и странным образом – придавила как-то жизнь в очередной раз, все и сразу навалилось, так, что не продохнуть. И вместо того, чтобы пожалеть себя, Татьяна вдруг почувствовала страстное желание выговориться бумаге – села и написала первую книгу. Автор уверена, что счастье всегда рядом, нужно только суметь впустить его в свою жизнь.

Всякое бывает.

Все мы живые люди и умудряемся такие лихие выкрутасы выделывать в своей жизни, иногда прямо на пустом месте, и таких порой самим себе проблем наворотить, что потом только разгребай да крякай, поругивая дела свои по-тихому, чтобы никто не услышал. А уж судьбина наша – так и вообще баба предательская, иногда такое вытворит, только руками разведешь от недоумения.

И что? А ничего: куда деваться – снова закатывай рукава да разруливай, теперь уж поругивая ее!

Сложных ситуаций, когда мне приходилось принимать непростые судьбоносные решения, менявшие и переворачивающие всю мою жизнь, частенько кардинально ее переворачивающих, хватало с лихвой.

Иногда – так и с излишним перебором. Всякое бывало…

Честно говоря, с большим удовольствием обошлась бы я житьем тихой-мирной сапой, простой, не закрученной в лихой сюжет судьбой, чем переживать передряги всякие. Но уж как сложилось, так сложилось, и какая судьба выпала, ту и будем донашивать.

Главное – не сдаваться и крутить неприятностям фигу, всем чертям назло.

Впрочем, не я одна такая – моему поколению вообще досталось натерпеться: и конец социалистического строя, и перестройка эта – дурная да непутевая, и полный беспредел девяностых с абсолютной анархией, разграблением страны, вседозволенностью и отстрелом тех, кто оказался круче и наглей.

Но мне хочется рассказать вам совсем не об этом, не о жизненных перипетиях, через которые довелось пройти, и не об ужасах времени глобальных перемен, а одну историю из моей юности.

Историю о том, как мне пришлось в первый раз принимать по-настоящему взрослое решение, действительно поменявшее мою жизнь.