Надежда Дурака - Майк Шэкл

— Береги себя, Рена. — Яс чуть не подавилась словами. Рена казалась порядочной женщиной, и Яс забрала ее семью, чтобы защитить свою собственную. Она знала, что должна рассказать этой женщине о том, что произошло, рассказать ей правду о том, почему она это сделала, но это было невозможно. Рена никогда не поймет. Она никогда ее не простит. Яс даже не была уверена, что хотела бы этого.

Все было так запутано.

29

Франсин

Лейсо

Франсин смотрел из окна дворца на город. Несмотря на поздний час, город был залит светом, и он слышал доносящийся снизу гул голосов, похожий на стрекотание насекомых. Мейгорцев волновали только материальные вещи и плотские удовольствия. Их аппетиты не знали границ.

Он ждал в маленьком кабинете рядом с королевскими покоями, комнате, полной пестрой золотой мебели и безвкусных картин и украшений — отражение высокого статуса и плохого вкуса Тиана Косы.

Слава Кейджу, ему придется мириться со всем этим меньше чем день. Лорд Бакас и армия Его Императорского Величества сожгут все это место дотла. В конце концов, очищение огнем было лучшим способом справиться с язычниками.

Было несколько преданных Кейджу людей, которым он позволил бы жить в награду за их службу Империи, в то время как других держали бы в качестве рабов для обработки земли, но на этом все. Франсин знал, что большинство мейгорцев вели слишком разнузданный образ жизни, чтобы принять истинную веру. Не было смысла пытаться их обратить. Лучше отправить их служить Кейджу в Великой Тьме и отдать землю семьям эгрилов, желающим эмигрировать. Пусть они создадут нацию истинно верующих.

Он улыбнулся, представив лорда Бакаса, въезжающего через врата Тонин со своей армией. Какая слава ожидает их всех!

И, конечно же, он отдаст лорду Бакасу тело девочки. Только ради одного этого момента стоило жить.

Он вытянул шею, борясь с желанием почесать лицо. Он носил фальшивое лицо уже больше двенадцати часов, и оно начинало чесаться. Раздражение было терпимым, но по прошлому опыту он знал, что будет только хуже, пока ему не захочется расцарапать себе лицо ногтями.

Боль — это хорошо, напомнил он себе. Что такое зуд по сравнению с вечной славой стоять по правую руку от Кейджа? Ничего.

Как только его помощник вернется с известием о смерти девочки, он уйдет в свою комнату и ляжет спать. А сейчас ему нужно немного больше терпения.

Чтобы отвлечься, он вернулся к своему столу и налил себе чашку воды. На стене напротив висел портрет отца тиана. Франсин провел среди мейгорцев немало времени, но все еще не мог понять, почему неверные обожествляли своих предков. Они прикрепляли изображения Богов так, чтобы их не было видно — на потолках своих зданий, — но при этом покрывали каждую стену изображениями своих умерших родителей, поклоняясь их лицам. Хуже всего были бесчисленные зеркала, чтобы они могли поклоняться самим себе. Отвратительно. Франсин даже не мог вспомнить, когда видел своих родителей без масок — так и должно быть. Единственное лицо, которому следовало поклоняться, принадлежало Кейджу.

Кто-то постучал в дверь.

Франсин выпрямился, приняв вид тиана:

— Войдите.

Дверь осторожно открылась, и показался дворцовый чиновник. Он выглядел испуганным:

— Тиан?

— Не стой в дверях, Антониус. В чем дело?

Мужчина вошел в кабинет, склонив голову, и закрыл за собой дверь:

— Я принес новости из лагеря.

— Продолжай, — сказал Франсин, хотя по звуку голоса Антониуса он понял, что сообщение было не тем, что он хотел бы услышать. Дорогой Кейдж, придай мне сил.

— Я заплатил трем охранникам, чтобы они убили девочку и шулка вместе с ней, Тиан.

— И?

— Они потерпели неудачу.

Конечно.

— Что еще?

— Беженцы подняли бунт. Они взяли под контроль лагерь и его стены.

— Кто-нибудь сбежал?

— Нет, Тиан. Охранники, которые не были схвачены, расположились снаружи лагеря, чтобы гарантировать, что никто не сможет этого сделать. На данный момент все по-прежнему внутри.

Бесконечная ярость Кейджа! Франсину потребовалось все самообладание, чтобы не убить Антониуса прямо здесь и сейчас. Язычник не смог бы быть более неумелым, даже если бы попытался.

— Сколько охранников все еще на свободе?

— Около восьмидесяти. — Антониус переступил с ноги на ногу, возможно, почувствовав, насколько ненадежной была его жизнь.

Франсин глубоко вздохнул:

— Если две тысячи беженцев, которые, я полагаю, теперь вооружены, решат покинуть тюрьму, восемьдесят охранников, которые уже однажды сбежали от них, ничего не сделают, чтобы их остановить.

— Да, Тиан.

Франсин обошел стол с другой стороны и сел. Он взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать, заставляя себя быть осторожным и копировать почерк настоящего тиана.

— Отнеси это Тиану Бетосу. Я хочу, чтобы его люди были в лагере в течение часа. Поезжай с ними и молись, чтобы все беженцы были еще внутри к тому времени, когда вы туда доберетесь. — Франсин закончил писать и поднял глаза, позволяя своему помощнику увидеть огонь в его глазах. — Они должны только охранять периметр. Они не должны пытаться вернуть лагерь, пока я не доберусь туда. Ты понимаешь?

— Да, Тиан.

— Я присоединюсь к тебе завтра в тюрьме. Убедись, что больше не будет ошибок, и ты сможешь сохранить голову на плечах. Я ясно выразился?

— Да, Тиан. — Антониус сделал шаг назад, желая уйти, но Франсин поднял палец, останавливая его.

— Что насчет капитана, Раласиса?

— Он отправился в лагерь, как вы и думал и, и поговорил с шулка до того, как у охранников появился шанс ее убить. В последний раз его видели возвращающимся в Лейсо.

Франсин уставился на дурака:

— И?

— Я послал отряд людей арестовать его, Тиан.

— Будем надеяться, что им повезет больше, чем твоим убийцам, — сказал Франсин.

— Да, Тиан.

Он открыл ящик своего стола и достал пять ордеров:

— Эти люди тоже должны быть арестованы. Сегодня вечером. Все они предатели короны.

— Да, Тиан. — Антониус, шаркая, подошел и неловко взял бумаги у Франсина, не желая подходить слишком близко. Затем он почти выбежал из комнаты.

Оставшись один, Франсин откинулся на спинку стула, кипя от злости. Как девочка могла быть все еще жива? Ей было четыре года. Ребенок. И все же Монсутам не удалось ее убить, а теперь и ему не удалось. Это не имело смысла. Они были Избранными Императора, а она была язычницей и ребенком.