Позывные дальних глубин - Юрий Баранов

— Здравствуй Егор Степанович! Здравствуй, дорогой мой. Рад и я видеть тебя таким, каков есть. Буди всегда здрав и счастлив.

Дед увёл своего правнука в боковую комнату, чтобы подробно расспросить, как тот поживает, как учится, а заодно и пожурить за недавний побег из дома. Егор же вместе с Елисеем Петровичем принялись в кухне накрывать на стол.

— Ждали мы вас, ещё со вчерашнего дня готовились, — сказал дедов напарник, подхватывая пыхтевший у печи самовар и водружая его на столе.

— Это как же так? — усомнился Егор. — Я ведь специально телеграмму не давал, чтобы не беспокоить.

— А вот мы знали, — настаивал, тем не менее, Елисей Петрович. — Иль не знаешь, что дед-то у тебя ясновидящий? Он ведь и не такое предсказать может. Зрение слабеет у него, а разум просветляется. Господь дарует ему такие таинства бытия, которые нам, грешным, неведомы.

Егор не удивился этому, но принял на веру. Пообтрепавшись собственной судьбой в морях, он многому теперь перестал удивляться. Если дед знал нечто такое, о чём не догадывался сам Егор — значит, так оно и есть.

— Завтра у дедушки день рождения, — напомнил монах.

— Да ну? — встрепенулся Егор.

— Ну да, — подтвердил старик. — Ведь Фролу Гавриловичу исполняется сто один год. У вас в Укромовке так заведено: завтра это событие отметим в узком кругу домочадцев, а уж послезавтра — гулянка со всей близкой и дальней роднёй. Называется это «из-за стола — за стол», когда меньше двух дней не гуляют.

Непрядов шлёпнул себя ладонью по лбу и обескураженно опустился на стул. В толчее свалившихся на него бед и неприятностей он совсем забыл о том незаурядном дне, который обязан был помнить. Егор готов был от стыда под пол провалиться. Ведь и со столетием он поздравил своего деда с большим опозданием. Но тогда всё же в море находился, что как-то оправдывало его забывчивую невнимательность. Теперь же в душе костерил себя за дырявую память «на чём свет стоит».

Но тактичный отец Илларион сделал вид, что не замечает Егорова смущения. Он перевёл разговор на сугубо житейскую тему, сетуя на плохую погоду, на мучивший его застарелый радикулит и даже на печную трубу, которую давно пора от сажи вычистить, дабы не дымила.

Егор успокоился лишь после того, как перед ужином пошёл и покаялся перед дедом за свою «дырявую память». Старик восседал в горнице на широкой лавке и читал за столом какую-то толстенную старинную книгу в потемневшем кожаном переплёте. Он молча выслушал внука, потом таинственно улыбнулся в свою роскошную седую бороду и похлопал сухой ладонью по лавке, приглашая внука садиться рядом. Тот повиновался, всё еще переживая за свою оплошность

— Не терзай себя, Егорушка, — сказал дед ласковым, хотя и не таким уже крепким, как прежде, голосом. Иль, думаешь, не понимаю? Ой, лихо тебе, голубок! Сердцем чую, когда тебе особенно тяжко приходится в твоих морях-окиянах. Денно и нощно молюсь за тебя. Прошу у Господа нашего ниспослать успокоение и радость твоей мятущейся душе, да тихой воды тебе поболе в странствиях дальних.

— Эх, дед! — вырвалось у Егора. — Какое уж там успокоение? Ведь знаешь, какая беда с Катей стряслась. Веришь ли, до сих пор места себе не нахожу. Правда, врачи что-то там обещают… Но я им то верю, то не верю.

— Понимаю тебя, страдалец ты мой возлюбленный, — и с этими словами он притянул голову Егора к своей мягкой, пахнущей сладковатым ладаном бороде. И Егор прижался к деду с ощущением нивесть откуда взявшейся нежности и ласки. Стало легко и согревающе приятно, хотелось плакать.

— А за Катюшеньку не печалуйся, — успокаивал дед, — поправится голубка твоя, расправит ещё крылышки белые.

— Ты так думаешь, дед?

— Не только думаю, но и знаю, — говорил тот, не отпуская от себя головы внука. — Покинет её недуг лютый. Но только…

— Что — только? — насторожился Егор.

Старик смущенно улыбнулся.

— Ан, ничего, Егорушка, — тихо проговорил он. — Положимся во всём на Всевышнего, на Вседержителя и Заступника нашего от всех бед и напастей. Верь, и Он услышит тя…

Но что-то недоговаривал дед в своем пророчестве, и это смущало Егора. Однако допытываться до полной ясности считал неприличным для себя и потому решил поверить деду на слово, загодя зная, что от своей судьбы все равно никуда не денешься. Только на душе всё же полегчало от дедова утешения. И снова хотелось надеяться, что он будет опять счастлив вместе с Катей.

Этой ночью сон долго не шёл к Егору. Снова уединился он в дедовой библиотеке и в свое удовольствие копался на полках, листая одну за другой старые книги. Как и всегда, таинственно теплился под образами крохотный язычок синей лампадки, заунывно пел сверчок и через распахнутую дверь сладко дышало ванилью пирогов, которые напёк в печке отец Илларион.

Дед возлежал вместе со Стёпкой на печи. На сон грядущий старик убаюкивал правнука своими бесконечными сказками, да чудесами святых угодников. Стёпке, конечно же, нравилось внимать певуче-спокойному, негромкому голосу прадеда. Многое в его словах было загадкой, диковинкой, хитроватой закавыкой. Но потом вдруг на всё находился простой и ясный ответ: богатырь побеждал злое чудище и женился на прекрасной царевне, святой угодник преодолевал искушение и прогонял беса. И восходил Христос на голгофу, чтобы «смертию смерть поправ», спасти весь род людской…

«Пускай сам до всего додумается и все поймет», — полагал Егор, думая о сыне. Ему не хотелось настаивать на том, во что Стёпка должен верить, а во что нет. Достаточно было и того, что бабка, Светлана Игоревна, была убеждённой неверующей и старалась втолковать внуку совершенно противоположное тому, что говорил прадед. Стёпка рос далеко не глупым человечком и вполне возможно, что именно ему предстояло стать когда-нибудь третейским судьёй между бабкой и прадедом. Сам же Егор не думал, что такое право есть у него. Поскольку его поколение настолько запуталось в своем мировоззрении, что вспоминало про Бога лишь в смертельной опасности, когда уже не на что бывало надеяться. А потом про Него все дружно забывали, коль скоро беда проходила стороной. На что уж беспощаден и страшен бывал океан в гневе своём, но, может статься, что и он управляется какой-то неведомой силой, если «далеко не всякую душу может принять в пучине своей…» Эта мысль показалась настолько очевидной, что привела Егора в полное смятение. Подумалось, скажи такое Широбокову, так враз прикажет партбилет выложить на стол. «Но ему-то что, душе кабинетной? Кому в море не бывать, тому и в бездне его не погибать. На берегу всегда проще, потому как только там у матросов нет вопросов…»