Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

— Ты с неба сбрасываешь мне звезды, — говорила женщина. — Или нет! Ты трясешь небо, как дерево со зрелыми плодами. А я здесь, под горой, их ловлю!

— Прикажешь мне, — Хамзат отбросил молоток и подошел к Нупайсат, — я поднимусь на небо и принесу тебе звезду. — Он долго и нежно смотрел на женщину.

Жамалудин забыл обо всем. Первым его желанием было швырнуть в Нупайсат сверток с завтраком, обрушить глыбу со скалы им на головы. Но не хватило ни смелости, ни силы. Он сполз с уступа, забрался в пещеру. Наплакавшись вволю, мальчик вернулся домой. Матери он сказал всего несколько слов:

— Не нашел, где работает отец. Искал целый день. Видно, я заблудился.

Мальчик обнял мать, долго всматривался в знакомые черты. Материнское лицо, над которым так посмеялась Нупайсат, казалось сыну самым прекрасным на земле. Такое, как есть, — с неяркими глазами, неровной кожей.

В этот вечер отец совсем не пришел домой. Жамалудин сам уложил в постель Наби.

Мать до рассвета сидела у окна, глядя в темноту.

Мальчик не прилег ни на минуту, был рядом с матерью. Она как будто не замечала, что сын тоже всю ночь не сомкнул глаз.

Жамалудин пытался понять, что случилось. «Почему нет отца? Что с мамой? Если даже корова не приходила в хлев вечером из стада, мама ее разыскивала, а меня отправляла спать. Почему же она не идет искать отца, почему не велит мне ложиться?»

Задавать вопросы матери Жамалудин не решался.

Утром Калимат заставила себя проглотить кусок, чтобы сын позавтракал.

Отец пришел домой только на третий день. Мать молча взяла у него гужгат, повесила на гвоздь пододвинула табуретку.

— Ты, наверное, думаешь: бык падет — мясо, арба развалится — дрова! Тебе все равно, пришел я домой или нет! Ты даже не спрашиваешь, что со мной! — кричал отец, мечась по комнате.

— Я видела, Хамзат, от кого ты каждый день ходишь на работу и к кому возвращаешься. Зачем же я буду поднимать на ноги весь аул? Ты жив и здоров, я ждала… Ты лучше меня знаешь, когда время вернуться домой. — Говоря это, Калимат глядела в сторону.

— Хватит! — крикнул Хамзат. — У тебя одна забота, — мое здоровье. А я хочу, чтобы ты не лежала мертвым камнем на моей дороге. Ударь тебя — не вздрогнешь, погладь тебя — не шевельнешься! Ты, как черная занавеска, заслоняешь мне весь свет! Что с тобой делать?

Калимат внешне оставалась спокойной.

— Я молчу, Хамзат, не оттого, что мне не больно от камней, которые ты бросаешь в мое сердце! Мне же легче проглотить гору соли и запить ее морем, чем показать людям разлад в нашем доме. Не хочу, чтобы люди видели мое несчастье. Мне моя честь, мой горский намус велят: пусть не судят меня люди, пусть не знают про мой остывший очаг, про беду моих детей. После смерти мамы и в нашу семью пришла мачеха. Я испытала эту жизнь. Не хочу чужой матери для своих детей. Холодность мачехи — лезвие кинжала. По моей вине семья не разрушится, я согласна все перенести. Не хочу, чтобы мои сыновья испытали горечь сиротства.

— Не трогай детей! Где бы я ни был, я останусь для них отцом.

— А мне от тебя больше ничего и не надо. Оставайся их отцом, дай бог тебе здоровья! — сказала Калимат, не повышая голоса. — Но не плюй в колодец, Хамзат.

Жамалудин восхищался матерью: по ночам она вздыхала, не спала, а когда приходил отец, держалась спокойно и ровно. Но как Калимат ни старалась — наладить мир в семье не удалось. Чем больше оскорблений она сносила, тем грубее становился Хамзат. Домой он приходил редко и, казалось, только для того, чтобы изругать и обидеть жену. Он вел себя так, будто ему тесно в доме вместе с Калимат. Настал день, когда он сказал жене и детям, чтобы они перебрались в каморку, пристроенную к хлеву. Калимат молча повиновалась.

В ту же ночь в верхних комнатах поселилась Нупайсат.

Утром Жамалудин видел, как Нупайсат провожала отца до ворот, громко кричала ему вслед, чтобы все знали: она теперь хозяйка в доме. Она гордо выступала, будто под ее ногами не камешки, а драгоценные ковры, а в руках — ключ от ворот мира. Высокомерно вздернув голову, шла она через двор к дому.

Калимат вышла ей навстречу.

«Заводи речь с врагом, когда ты спокойна», — повторила она про себя любимую поговорку.

— Нупайсат, — Калимат преградила сопернице дорогу. — Зачем ты отняла отца у детей? Ты молода и красива. Могла бы найти себе подходящего, неженатого джигита. В голове у Хамзата гуляет ветер — это пройдет. Как бы ты поступила на моем месте, если бы я поселилась в твоем доме? Старики говорят: «Не призывай огонь на других, сгоришь сам!»

Нупайсат еще выше вздернула голову.

— Что же поделаешь, Калимат! От любви разрывается сердце! Суровый человек добреет. Умная голова дуреет. А мне просто жаль стало Хамзата. Все ходил вокруг меня да приговаривал, что от тебя тепла, как от нерастопленного очага. Вот я и пожалела. — Нупайсат засмеялась. — Надо же было согреть джигита!

Калимат выслушала все спокойно.

— Мало ли кого можно было пожалеть и согреть! Оставила бы в покое мужа и отца… Мужчин в ауле много…

— Это не настоящая любовь, если тебя любит мужчина, который ищет себе жену! — заносчиво заговорила Нупайсат. — Вот когда чужой муж, разрушив семью, женится на тебе, это любовь! Слаще и сильнее нету!

— Как ты можешь так думать? — удивилась Калимат.

— Тебе такая любовь не угрожает! Из-за твоего изъеденного оспой лица никто семьи не разрушит! — Нупайсат медленно поднялась по лестнице. — Не желаю с тобой говорить, — сказала она уже у двери, — фарфоровая посуда не должна ссориться с глиной!

— С железа ржавчину можно снять песком, — глядя на закрытую дверь, проговорила Калимат, — а у этой с сердца ничем ржавчину не отчистить! Видно, весь мир для нее не шире миски!

Калимат вошла в свою каморку и, спрятав голову в подушку, впервые зарыдала. Жамалудин до этих пор никогда не видел слез матери.

В ту ночь Хамзат, наслушавшись наговоров Нупайсат, избил жену. Жамалудин пытался защитить мать, но Хамзат отбросил его к стене, как ягненка.

— Уйдем, мама, отсюда, — просил мальчик плача, когда отец выскочил во двор.

— Куда же, сынок, мы уйдем?! Руками узел не развязать — он тугой, зубами взяться — грязный. И оставаться трудно и уходить некуда. Мать меня учила: «Сдержишь себя в минуту гнева — не будешь раскаиваться сто дней». Потерпи еще. — Она поцеловала Жамалудина.

— Разве ты