Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

перебрасывал камень в руках, прикидывая — где его место в кладке. Пристроил, разогнул спину, потянулся. И над горами полетели слова песни:

По небесам высоким и поздним

Звезды мысли мои повели.

Но я не завидую звездам —

Звезды не знают земли!

Звезды не знают земной весны,

Осени, лета, зимы.

Звездам не снятся земные сны

И непонятны им.

— Какой же он славный! Будто всю жизнь жил в нашем ауле, — шептала соседка жене Алиасхаба. — Ведь певцы часто задаются — петь не упросишь! Я про себя уж своих ребят ругаю — не похожи они на этого цибилкулца. — Тут она улыбнулась краешком рта. — Была бы у меня дочь, отдала бы за такого не задумываясь.

— Парень-то он хороший! Ничего не скажешь, — согласилась Супайнат. — И все-таки если бы у тебя была дочь, ты бы прежде подумала, а потом уж отдала…

Под песни Хаджимурада работа пошла еще веселее. Старушка Издаг сияла.

Время близилось к обеду. Женщины — одна за другой — исчезали, потом появлялись вновь. В руках они несли миски, покрытые белыми или пестрыми кусками полотна и ситца. Подходя, выставляли содержимое мисок напоказ — тут были и оладьи, и чуду, и каша из кураги.

— Видно, у нас о гостях особая забота, — шутил Кайтмаз. — Работаешь с утра до ночи — никто не думает, что товарища Кайтмаза надо побаловать!

— Правило «гостю лучшее блюдо и самая мягкая постель» не мы, Кайтмаз, выдумали, — сказала Супайнат. — Его наши предки нам завещали! А чем кормит тебя твоя Патима, мы сейчас узнаем. Вон она идет… Посмотрим, что у нее в миске!

— Сюда неси, своему орлу неси, моя орлица, — зачастил Кайтмаз. — Своими ногтями собственную спину чесать сподручнее. Кому, кроме тебя, знать нрав моего желудка? Нежные блюда: чуду, оладьи — не по мне. А вот лепешка, которой можно убить льва, и кусок мяса, от которого тень падает на всю грудь, — как раз моя пища.

— Если тебя кормят другие, мне всегда кажется, что ты ешь не досыта! — Патима подняла крышку с миски — острый запах чеснока разнесся по воздуху.

— Сразу чуешь, что моя жена принесла мне еду. Этот запах притягивает меня, как магнит железо! — Кайтмаз засмеялся, потер руки. — Пора обедать! Без горючего и машина останавливается на полпути! Еда хороша вовремя!

Добровольные строители расположились на веранде дома старушки Издаг. Горчоковцы наперебой потчевали друзей. С шутками и смехом уничтожали цибилкулцы угощение, принесенное женщинами аула.

Хозяйка дома подсела к гостям.

— На меня работают, а не я угощаю! — сокрушалась старушка. — Виданное ли дело! Какими глазами мне на всех смотреть!

…Солнце клонилось к западу, когда работа была окончена. Цибилкулцы все, кроме Хаджимурада, собрались у грузовика. Шофер не раз нажимал рукой на сигнал — Хаджимурад и бровью не повел. Он стоял у только что возведенной стены. Все видели, как молодой джигит поискал что-то на земле, схватил напильник и острым его концом принялся водить по непросохшей глине.

— Что ты рисуешь? — подбежав, спросила Шарифат.

— Это молоток, наш родовой герб, — с гордостью ответил Хаджимурад. — А ты, прошу тебя, не забывай обещанного, — он кинул на девушку ласковый взгляд.

— Я-то свои обещания всегда выполняю. А вот почему ты сомневаешься в этом — понять не могу! Все мне кажется, что тебя частенько обманывали. — Шарифат тихонько засмеялась.

«Каких это обещаний она ему надавала? — размышлял Ибрагим, прислушиваясь к разговору. — Недаром, видно, Хаджимурад не пожелал спать в комнате — отправился на веранду».

Ибрагим сразу представил себе свидание Хаджимурада и Шарифат под дождем. «Со мной так только о собраниях говорит, об уроках, о своих коврах».

Шофер непрерывно сигналил.

— Дошло дело до родового герба! — кричали ребята с грузовика. — Давно домой пора!

Напильник Хаджимурада чиркнул по камню. Джигит быстро достал из кармана красный карандаш и дорисовал на твердой поверхности рукоятку молотка.

— Будет время, приеду, выбью здесь на стене наш родовой герб! — Он побежал к грузовику и мигом очутился в кузове.

— Это их родовой герб, — мечтательно проговорила Шарифат, водя пальцем по изображению молота.

— Родовой герб! Родовой герб, — пробормотал Алиасхаб.

Машина покатила по каменистой дороге.

— Счастливого пути! — кричали горчоковцы. Хаджимурад стащил шапку с головы, дважды подбросил ее кверху и поймал.

Снова полилась песня:

О, какое красивое небо!

О, какое просторное небо!

Таким голубым небо

Еще никогда не было.

Цветы, которые прежде

Не замечал я столько лет, —

Какой у вас нежный, какой у вас нежный

Запах и цвет!

Вместе с удаляющимся шумом колес долетал и задорный, полюбившийся горчоковцам, голос Хаджимурада. Шарифат застыла на дороге, руки остались поднятыми, как будто девушка хотела поймать песню.

Багжат весь день держалась в стороне от молодежи. Всем своим видом она старалась показать, как безразличен ей Хаджимурад и его отъезд из аула. Она с кувшином, полным воды, издали наблюдала за ним. А когда грузовик тронулся, Багжат, вдруг ахнув, уронила кувшин на землю.

II

Солнце бросало последние лучи на маленький аул, притаившийся у горы. Если бы не печные трубы, домики можно было бы принять за большие темные камни.

Солнце оглядывалось, как друг, которому не хочется уходить: «Спокойной ночи! Я скоро вернусь!»

На зеленой лужайке замерли ягнята — подняв мордочки, они глядели вслед солнцу.

Брызги сверкали — ребятишки выскакивали из речки, — они не прочь были бултыхнуться обратно, но ущелье уже дышало прохладой.

Старики и старухи прикладывали к глазам ладони козырьком — потухшими глазами смотрели на запад.

Скоро наступит ночь! Отары овец, днем бродившие по горам, спускались к аулу — чабаны шли передохнуть домой.

Женщины, замешкавшиеся у родника, торопились домой.

Мужчины возвращались из районного городка со службы.

Шли с полей земледельцы.

Откладывали до утра инструмент рабочие новой колхозной стройки.

Солнце прячется за горы! Каждое утро оно будит аул: улицы оживают после тихой ночи. По дорогам и тропинкам растекаются труженики в разные стороны — на работу.

На закате улицы оживают снова — люди, закончив дневные дела, спешат к родным домам, к теплому очагу.

Издали могло показаться: Жамалудину безразлично, что солнце завершило свой путь. По-прежнему мастер прищуривал один глаз, брал в руки камень, осматривал со всех сторон и пристраивал рядом с другим на стене будущего дома.

Если камень был неровным, Жамалудин молотком отбивал лишнее. Разлетались осколки, взвивалась мелкая пыль. Она покрывала седеющую бороду Жамалудина, углубляла морщины на лбу и вокруг глаз, оседала на старую войлочную шляпу — надежную защиту от солнца.

Жамалудин не смотрел вокруг. Его не