Княжий остров - Юрий Сергеев

Тучные луга и леса стлались вокруг, вепри и олени непуганые паслись на полянах, совсем не боясь человека, озеро кипело рыбой и птицей; богатая земля наполнена гулом пчелиным и пением райским неугомонных птах. Солнце вставало и садилось, грозы гремели и лили парные дожди, кельюшка возрастала среди лесов и крышу обрела; и вот принес монах завернутую в холстину большую икону и утвердил ее в углу, сняв покрова самотканые. Когда затлела под нею свеча, глянули на изумленного Никитушку с иконы два знакомых лица из той монастырской жизни… Очень схожий с Васенькой мальчик был на руках похожей на его мамушку женщины, подобно той, что явилась на поляну к Илию и напугала Никитушку светом своим и голосом певуче-неземным…

Зеленый шум и трепет листьев слышался Никитушке над кельей… А снег земной все шел и шел, засыпая холм смородиновый и теплую берложку под ним. Нежно шелестели снежинки, боясь разбудить спящего зверя-отрока, зверя-сироту малого, убаюканного снами вещими времен прошлых. Колыбелили песни вьюги над ним, хрустели и щелкали трели морозов в лесах, лед на озере гулко кололся и всхряскивал… а Никитушка всхрапывал… По лесам горним вскакивал, помогал все укладывать бревна в стены охранные, привечал новых странников, храм первейший закладывал, лепоту в нем угадывал и молитвенным пением сердце гулкое радовал… лето красное-теплое, в небе плавают соколы, в дебрях совы глазастые, в реках рыбы пузастые, солнца брызги лучистые в водах озера чистого, медом ветры набрякшие… во трудах тяжких братия, келий стенушки светятся, гряды с сочною репою, гряды с зеленью сладкою и овсы взросли ладные… Вдруг все замерло-ахнуло, новый звук от холма пошел, колокольный-молитвенный, монастырь уже стоит на нем, от холма тропки долгие, за лесами, за долами, за морями и реками — крепость русская светлая. Крепость духа народного, первозданно-природная, недоступная ворогу, недолетная ворону. Тут творится великое — собирается Русь крепчать, ворог станет стонать-кричать, пред святыми пред ликами, потеряет враг силушку, вопадет во кручинушку, не поймет силу Божию старцев вида убогого… Для чего церкви строятся — сила русских удвоится, род сольется в единый путь, разорвет крепи рабских пут, и гардарики выстроят и в боях смертных выстоят… ничего на Руси не зря — от часовни до монастыря…

Две медведицы пасутся над Никитушкой у безбрежной белой реки… Привольно и просторно пастбище их светлое, бездонна млечная река, неведомы истоки ее, и устье вливается в еще более необозримый океан. Шевелится и мерцает ток вечности вод ясных, тих бег их и благостен сквозь тьму и хлад, неиссякаем поток полноводный, неподвластен времени и велик пространством, непредсказуема мощь его славная…

Зрит Большая Медведица Малую, а не могут сойтись они вместе, столь обширны звездные луга их великие, столь непомерны расстояния… Две медведицы каящую ночь видимы с голубой горошины, стремглав летящей в коловерти движения вокруг клубка огненного…

Сияет белая река млечным током звездушек, бредут и бредут медведицы по ее темным берегам без устали и страха, бессмертны они и велики значением своим волшебным для мига жизни людей на земле далекой. Каждый человек приходит красной рекой, а уходит белой, рекой бессмертия духа и святости, и возлетают души их к Большой Медведице, откуда, по преданию древнему, явились белые русичи, посланниками Великого Белого Старца, там и высится престол Творца их создавшего… Течет река вечности, белая млечная вода миров иных загадочных уж недоступных ветру солнечному галактики малой. Мерцают звезды мудрые, высоки их зениты, ясны их зеницы — взоры прабаб и прадедов, восторгом жизни и страхом греха смиряют людскую гордынь на песчинке-земле, объятой воздухом… Жить бы миром им миг свой малый, но очарованы бесами и в крови прокляты они существовать, истребляя друг друга, неведомо зачем…

* * *

Крестный ход вокруг осажденного Ленинграда. Уверенно вышел из Владимирского собора мальчик лет пяти с толстой горящей свечой в вытянутых руках. Глаза его были устремлены на этот негасимый огонь и путь пред собою. За ним ступал согбенный старец в монашеском одеянии, и следом бережно несли икону Казанской Божией Матери, Великую Спасительницу и хранительницу России. Полоскались на ветру хоругви, несомые священниками, большой золоченый крест возносился, крепко зажатый в руках рослого воина с лицом, словно вырубленным из дубового полена. Мошняков нес крест осторожно и смело, не обращая внимания на недоуменные возгласы со всех сторон:

— Смотрите, опять попы вылезли! Кто это безобразие разрешил! Это провокация! Фашистов идут встречать! Немедленно звоните в НКВД!

Егор Быков подходил к крикунам, требовал документы, и те трусливо ретировались, освобождая путь. Неожиданно появилась легковая машина и резко затормозила перед идущими. Из нее грузно вылез какой-то чернявый полковник и с яростно искаженным лицом визгливо потребовал немедленно убраться церковникам с проезжей части. Егор спокойно подошел к нему, откозырял, сурово проговорил:

— Уберите машину!

— Да я вас, да я… Предъявите документы! — но вдруг ожегся о железный взгляд Быкова и промямлил: — Кто разрешил? Под трибунал…

— Не ваше дело, предъявите свои документы, — и показал такой мандат, что у интенданта глаза полезли на лоб.

— Сейчас, сию минуточку, — он торопливо сунулся в машину, и она резво скрылась из виду.

Хотя и было раннее утро, но по улицам шли колонны войск, застывали прохожие на тротуарах, редкие милиционеры и военные патрули ощущали в этом явлении что-то грозное и необходимое; никто не смел более мешать. К крестному ходу стали присоединяться гражданские люди, старики и старухи, дети и молодые женщины. Многие из них плакали, крестились и оживали сумеречными лицами. Когда вышли на окраину города, где уже явственно был слышен бой, толпа стала густой и плотной и не желала расходиться. По особому маршруту, сверяясь по карте, сам полковник Лебедев прокладывал путь. Егор и шестеро бельцов из монастыря шли далеко впереди колонны, приказывая машинам и повозкам взять на обочину и остановиться.

Они шли и шли, под молитвенное пение церковного хора и всех примкнувших. Покачиваясь на руках, плыла Богородица вокруг русского града и позади шествия словно возрастала незримая могучая стена до самого неба, она не дозволит врагу переступить оберег святой и войти в град русский.

Васенька стомился, но упорно шел со свечой впереди дедушки Илия, несущего прижатую к груди книгу со священным писанием. Взгляд старца был далек и весел, морозец разрумянил его сухое лицо, и, когда они остановились в полдень перекусить и отдохнуть, вдруг сказал Васеньке, указывая рукой на открывшийся глазу купол Исаакиевского собора:

— Гляди и помни, радость моя… это твой город и через много лет ты станешь жить тут и молитвы творить во спасение России от иного нашествия, и труден путь твой станет и тернист.

— Я буду здесь жить?

— Будете, ваше боголюбие…

Крестному ходу была придана полевая кухня, а когда стемнело, подошли к подготовленным и установленным загодя армейским палаткам, где топились печи и ждали застланные раскладушки для отдыха. Расторопный и предусмотрительный Лебедев обо всем позаботился, даже успел достать палатки для всех гражданских, даже, когда появилась какая-то особая группа НКВД, вооруженная до зубов при двух ручных пулеметах, он сумел так дело повести, так их закружил и запугал, что Егору и его бельцам не составляло особого труда разоружить людей с малиновыми петлицами и вынудить повиноваться, ибо никаким документам они не верили и спесь несли дьявольскую от своего всевластия. Лебедев под охраной отправил их в сторону фронта с грозным приказом в пакете, немедленно поставить рядовыми в строй для обороны города. Следующим утром крестный ход возобновил движение. Мошняков передал крест одному из бельцов и шел впереди с Васенькой на руках, все так же твердо и серьезно сжимающим горящую свечу. Вид этого сурового воина с мальчишкой вызывал особое почтение и изумление у всех встречных и особый испуг у рьяных безбожников, но никто не смел мешать торжественному и неумолимому движению, а многие солдаты и пожилые ополченцы крестились и кланялись, не обращая внимания на остерегающие взгляды политруков. Скрипел снег под ногами, беспрестанная молитва лилась с уст священников. Старца Илия пошатывало от усталости и неизбывной радости: еще немного, и круг замкнется, он должен дойти, он обязан выстоять и замкнуть этот обережный круг. И в тот миг будет выполнено первое великое Определение — город станет неуязвим. Он часто оглядывался на покрытую изморозью икону и крестился на образ Богородицы, прижавшей к груди Младенца Мира. Свет нежности материнской исходил от Хранительницы России, и старец пел вслед за хором молитвы, и слезы счастья текли по его нахолодавшим щекам и замерзали драгоценными каменьями на белой бороде.