Порочный треуогльник - Людмила Зенкина

— Где я? — хотелось подумать, но губы сами собой тихо произнесли вопрос.

— Мы в больнице, — послышался добрый, мягкий голос.

— Почему? — на самом деле ничего узнавать не хотелось, было страшно, что ответ сорвёт серую пелену в сознании и из-под неё поднимутся ненавистные воспоминания.

— Я не очень хорошо понял, что говорил врач, — отозвался Саша, — но в общих чертах — твой организм был истощен недоеданием и бессонницей, а к этому добавилась простуда и неправильный приём гормональных препаратов, скорее всего, — он секунду помедлил, затем с трудом продолжил, — противозачаточных.

Девушка повернулась к другу. Она вдруг ощутила в себе силы взглянуть ему в глаза: понять, что он чувствует сейчас, о чём думает — столько боли было в нежном голосе. А он смотрел с неизменной добротой во взгляде, без единого оттенка ненависти или злости.

— Прошу тебя, давай вернёмся домой, — произнёс мужчина уверено и спокойно, так, будто предлагал… выпить кофе.

Простая мысль о кофе чуть всколыхнула спасительную серую дымку и выпустила на свет воспоминания о собственном несмываемом позоре.

— Как я могу вернуться? — прошептала Ева сквозь подступающие слёзы. — Той меня уже нет.

Друг нежно взял её горячую руку.

— Для меня ты такая же, как и два года назад. Такая же дорогая и любимая.

Это простое признание заставило девушку содрогнуться. Оно было таким искренним и чистым, незамутнённым никакими мимолётными эмоциями. В памяти всплыли слова, услышанные прошлой ночью. Кто признался тогда и в чём? Неужели демон похоти и насилия с пылающими глазами и грубыми руками произнёс заветную фразу? Или это она поддалась изменчивому порыву страдающей души и прошептала неосмысленное «люблю»? Разве такой может быть любовь? Так что же за связь открылась тогда между пленницей и её мучителем, что за чувство осмелился кто-то из них назвать любовью? Это была страсть. Страсть, как наркотик тянущая их за новой дозой плотского наслаждения, заменившего своим неверным светом все краски чистой некогда души.

— Ты просто хочешь закрыть глаза, — ответила Ева после долгого молчания. — Я не такая. Ты ведь не знаешь…

— Так расскажи мне, — уверено перебил Саша. Она обреченно глянула на друга сквозь слёзы. — Я обещаю, что после этого, моё отношение к тебе не изменится.

Как можно утверждать такое? Как можно так слепо верить в силы собственной души? И где взять хоть какую-то гарантию, что всё не изменится потом, когда первые вспышки радости улягутся, давая время обдумать всё услышанное?

— Нет, — сухо ответила девушка, вытирая горячие слёзы, — ты не знаешь, о чём просишь.

— Я не боюсь, что будет больно.

— Но я боюсь.

— Тогда я пообещаю никогда не спрашивать ни о чём, пока ты сама не решишься рассказать, — тихо произнёс мужчина, крепче сжимая пылающую ладонь. — Только давай вернёмся домой.

Ева прикрыла глаза, ощущая, как поднимается новый неумолимый вал тяжелых воспоминаний. И не было уже так противно от самой себя — тепло пальцев, сжимающих сейчас её руку, как всегда покрывало все тревоги и печали, в один миг стирало стыд и боль. Но новая волна — волна ужаса была ещё сильнее, и тепло не устояло, растворилось в ледяном потоке уничтожающей надежду памяти, безжалостно бросающей в глаза один за другим осколки льда, отражающего бешенство во взгляде демона, довлеющего над беззащитным телом своей жертвы и её безмолвной, поблекшей душой. Надменном взгляде, который своим гневным огнём и блеском похоти заставлял её желать смерти, делал готовой провалиться в пламя преисподней, только бы спастись от ненавистной и желанной его близости.

— Он найдёт меня, — еле слышно прошептала девушка, опуская голову и вновь заливаясь безудержными слезами. — Найдёт и убьёт.

Она ещё не знала, но эти слова стали последним кирпичиком в стене несокрушимой уверенности Саши. Что бы ни сказала Ева после этого, что бы ни сделала, его убеждённость уже не пошатнётся — он увезёт подругу. Увезёт силой, если это будет нужно. Пойдёт на всё, чтобы защитить её, чтобы бедная пленница больше никогда не увидела человека настолько запугавшего, настолько извратившего некогда чистые мысли, швырнувшего её в темницу боли и страданий и оставившего там умирать в мучениях на потеху своей высокомерной жестокости.

В палату вошёл невысокий пожилой мужчина с блестящей лысиной в белом халате и небольших прямоугольных очках. Он жестом подозвал к себе Сашу, тот глянул взволнованно на их с Евой руки, как будто это невесомое прикосновение было последним, что держало её на этом свете, но всё же, медленно разжал пальцы и с тёплой, но очень тревожной улыбкой кивнул девушке в немой просьбе подержаться ещё немного, дождаться его, во что бы то не стало.

После недолгого разговора молодой человек вернулся хмурый и задумчивый.

— Доктор говорит, что с тобой всё будет хорошо, — неуверенно начал он, — но отпустить пока не может. Перелёт для тебя сейчас просто опасен. Нужно несколько дней полежать в больнице.

— Значит, такова судьба, — отрешенно проронила пациентка. Она снова вернулась к своей обреченности, потеряв неуловимую ниточку нежной поддержки его прикосновения, — мне не уйти…

— Прекрати! — повысил голос Саша. Злость, которую он уже очень долго сдерживал, постепенно брала верх. Страшная, жгучая ненависть к двум странным братьям, укравшим у его робкой и весёлой возлюбленной невинную душу, превратившим её в свою игрушку, в немую безликую куклу для мерзких утех чуждой состраданию плоти, закипала в крови. — Я увезу тебя любой ценой! — выпалил он.

И без того напуганная девушка вжалась в жесткую больничную подушку, в голове эхом разносились слова рассерженного друга, от которых должно было становиться тепло, но делалось только страшнее.

Увидев отражение невольного ужаса во влажных зелёных глазах, мужчина тут же пожалел, что дал волю чувствам, поджал губы, стараясь утихомирить собственные эмоции, подошёл к замершей на узкой койке страдалице, дотронулся осторожно до её руки.

— Прости, я больше не буду кричать, — произнёс он мягко. Хотя кричать хотелось. Кричать обо всём, что накопилось на измученном неведением и ожиданием сердце. Кричать о своей любви, о воскресшей надежде, о ненависти к её мучителям. Но ей не станет от этого легче. Только нежное тепло способно растопить чувства, застывшие в ледяной паутине обмана, которым Ева жила последние полгода. А пламя страсти — страсти, которая бушевала во всём теле, когда Саша смотрел в её глаза — оно лишь испепелит и без того обожженную душу.

— Врач разрешил мне дождаться, пока ты придёшь в себя, — печально продолжил он, — но скоро ночь, часы посещения давно закончились и мне не позволят остаться здесь с тобой. Я приду утром, — мужчина собрал все силы и, подавляя грусть, добродушно улыбнулся. — Обещай, что ты не будешь думать ни о чём, кроме своего выздоровления.