Порочный треуогльник - Людмила Зенкина

Но вот неуловимое движение в сером мареве. Ещё одно. Оно неторопливо плывёт, сворачивается, собирается во что-то осязаемое, но ещё едва различимое в размытых линиях. Всё происходит так медленно, так неумолимо долго.

— Наконец ты вернулась, — звучит из дымки хрипловатый голос, такой знакомый где-то на самой кромке исчезающего сознания, но совсем забытый.

— Кто ты? — услышала свои вялые мысли девушка.

— Ты снова забыла меня, Ева?

Собственное имя, поднятое из чернеющей бездны памяти яркой вспышкой, заставило чувства проснуться и в тот же миг они безжалостно толкнули в эту обволакивающую непроницаемой темнотой пропасть. Как страшно было прожить все три свои жизни за одно лишь мгновение. Увидеть всё мимолётно, чередой потускневших бессвязных картинок и в то же время слишком чётко, каждый миг, каждую мелочь, которые память когда-либо откладывала даже в самый дальний ящик. Встретить лицом к лицу, броситься в этот бушующий хоровод воспоминаний и выбрать, какая же жизнь была настоящей, а какие лишь странным видением. Но если ошибиться с выбором, то всё остальное исчезнет? Сотрётся из подсознания, будто этого там никогда и не бывало? Как можно стереть жизнь, не задумываясь?

— Ты наконец вернулась, — повторил чей-то голос из серого туманного водоворота.

— Тимор? — девушка мечтала, чтобы это был кто угодно, только не он. Разговор с Сашей казался не таким страшным для очнувшейся после долгой комы совести, по сравнению с этой перспективой.

— Да, — в тёмной дымке обрисовались нечёткие линии волка. Он помедлил немного, затем продолжил говорить тихо и спокойно, не давая окружающей тишине свести создательницу с ума мучительным ожиданием приговора. — Ты наконец перестала сопротивляться и я могу вновь явиться перед тобой. Прошу, не лишай меня такой возможности из-за мимолётных чувств. Не нужно стыдиться своего прошлого.

— Прошлого? — перебила она собеседника. В душе пульсировало какое-то огромное и страшное чувство, имени которому девушка не знала, но с каждым звуком знакомого голоса, это чувство всё росло и, казалось, вот-вот должно разорвать её изнутри на мелкие кусочки. — Какое оно, моё прошлое? Я не знаю, какая из трёх жизней моя настоящая. Я так запуталась.

— Ева, — мягко отвечал зверь из тумана, — у тебя есть выбор сейчас, есть возможность всё исправить. Нужно лишь сделать шаг вперёд, подняться на ступень выше, оставить ад прошлого за спиной.

— Я сама — порождение этого ада, — шептала она с тихой злобой и обреченностью. Безумно хотелось плакать, чтобы искренние, чистые слёзы омыли сердце, унесли из него весь позор, пылающий чёрным рабским клеймом на обожженной душе, но здесь — в мире тревожных сновидений, это, наверное, было просто невозможно.

— Ты оступилась. И в этом нет твоей вины. Никто из тех, кто любит тебя, не вспомнит об этой ошибке, если ты вернёшься.

— Я уверена, что нет больше тех, кто любит. Я оборвала все ниточки тёплых чувств, в надежде, что они меня возненавидят.

— Никто не сможешь оборвать их. Никогда. Ты лишь закрыла глаза и пыталась представить, что их больше нет. Но они остались. Они тянут тебя домой, и заставляют любящих людей страдать в неведении о твоей судьбе.

— Кто может любить такую, как я?

— Я могу, — он говорил так нежно и уверенно, что измученной девушке становилось только хуже. Тёплые нотки ласковой заботы затекали в кровоточащие раны её сердца и рождали всё новые и новые вспышки невыносимой боли.

— Нет, — собственный голос показался слишком тихим и незначительным.

— Родители любят тебя не меньше, чем раньше. А Саша, думаешь, он приехал бы, если бы не любил? И я… Я люблю тебя, как прежде.

— Ты? Но я ведь переписала все твои чувства. Ты должен жить долго и счастливо, забыв о моём существовании.

— Ева, я не могу забыть, я же твой страх — часть тебя. То, что ты написала — лишь набор красивых слов. Ты не вложила в них ни капли души, и всё в том мире осталось по-прежнему… По-прежнему мертво. И я рад этому. Потому что иначе, я не знаю, смогли бы мы поговорить сейчас.

— Но это значит… Значит, что всё было напрасным? — от неожиданной острой мысли становилось мучительно холодно. Неужели писательница не смогла спасти никого своей бессмысленной жертвой? Мир всё равно погиб, а её падшая душа теперь обречена на вечные мучения в преисподней. Осознание собственной беспомощности и ничтожности неумолимо давило гнетущим отчаяньем.

— Нет, — а зверь оставался всё таким же нежным, — ничто не бывает напрасным. Тебе нужно постараться и изъять из случившегося лишь сухой опыт, а затем перевернуть страницу, оставляя страдания позади.

— Я бы хотела вырвать эту страницу. Уничтожить её.

— Но ты знаешь, это невозможно.

— Тогда лучше сжечь всю книгу, только бы не прочесть её снова.

— Для меня твоя жизнь дороже всего, не смотря ни на какие испорченные страницы, — прошелестел голос и стих, уносимый едва уловимым порывом свежего ветра, рассеивающего туман. Серое марево поплыло невесомо, уходя в пустоту и открывая слабый тёплый лучик света впереди. Крошечный огонёк манил и тянул к себе и, чем ближе он становился, тем было теплее. Когда всё вокруг наполнил нестерпимый жар, свет наконец развернулся узкой длинной полосой, ожил, засиял и вдруг взорвался резкой болью возвращающегося сознания.

Ева приоткрыла глаза и снова зажмурилась, ощутив своё тело. Оно горело и ныло, ломило в каждом своём составе, стонало в каждой живой клеточке. В памяти остался лишь туманный разговор с волком, всё остальное опустилось куда-то глубоко и накрылось бесцветной дымкой, не мешая мыслям течь спокойно сквозь удивительно ясное сознание в гудящей и пылающей голове. Девушка вновь попыталась открыть горячие, воспаленные глаза — в тусклом бело-жёлтом свете взору предстало усталое лицо Саши. Он смотрел куда-то вниз, не замечая несмелого взгляда подруги. Как он изменился с момента последней их встречи: будто повзрослел лет на десять, из юноши превратился в настоящего мужчину. Лицо, хоть и казалось измождённым, выражало незыблемую внутреннюю силу — силу духа, было пропитано уверенностью и тревогой, которая делала его выражение лишь более заботливым и тёплым. На слегка впалых щеках, виднелась короткая колючая щетина. «А глаза всё такие же нежные» — подумала Ева и тут же поняла, что эти тёмные глаза уже смотрят на неё и в немом ожидании наполняются радостью и выражением скрытой душевной муки. Она не выдержала, отвернулась, отводя взгляд от невыносимо любящих глаз.

— Где я? — хотелось подумать, но губы сами собой тихо произнесли вопрос.

— Мы в больнице, — послышался добрый, мягкий голос.