Страстная неделя - Луи Арагон

я сам видел в лесу, с какой охотой щиплют овцы белую буквицу...

Ромм не ошибся...

- Вы жили у отца Софи? - воскликнул Бернар. - В СенРикье?

- Да, в Сен-Рикье, сынок... где ваши отцы-твой и еесделали гораздо больше, чем полагают, для экономической независимости страны! Редко кто так всесторонне изучал вопросы воспроизводства овечьего поголовья, а ведь в те времена избавление от засилья английских товаров являлось общенациональным делом. Знаешь ли ты, что послал меня сюда другой патриот, развивавший их взгляды, знаток феодального права, который, роясь в бумагах пикардийских земледельцев, установил причины бедности безземельных крестьян... Имея в виду дальнейший рост стада и его потребность в кормах, он предлагал устраивать искусственные пастбища и разработал особую систему смены культур, в зависимости от времени года, о чем в ту пору и понятия не имели...

- Это Бабеф! - воскликнул Бернар, и собеседник его утвердительно кивнул головой. Оба путника надолго замолчали, погрузившись в раздумье о далеком и близком. Эти общие воспоминания-мечты сближали их вопреки разнице лет в четыре десятка.

Оба они-и молодой развозчик шерсти, и старик, бывший член Конвента, возможно каждый по-своему, ощущали глубокую связь, существующую между шерстяной промышленностью и разведением тонкорунных овец, улучшением лугов и стараниями патриотов, которые столь прозорливо и столь безошибочно видели, в чем состоят интересы Франции.

День уже клонился к закату, солнце расплывчатым диском катилось вслед за путниками слева от дороги к горизонту, временами исчезая за завесой тумана. Дорога шла по гребню плато, вдоль небольших деревушек, а там, внизу, параллельно дороге, тянулась уже подернутая сумраком долина Малой Терэны; последние багряные отблески окрашивали гладь реки, и, даже когда солнце зашло, еще долго розовела вода, словно покрытая лаком. А крестьяне все продолжали выбирать камни из рыжей земли и складывать их в кучи.

Вдруг господин Жубер заговорил, как бы думая вслух:

- Наполеон... при всех преступлениях Наполеона-Наполеона, вернувшего эмигрантов. Наполеона, совершившего все то, что привело его к гибели, при всем том... видишь ли, надо признать, что Наполеон в той области, о которой мы с тобой говорим, претворял в жизнь наши старинные мечты-конечно лишь потому, что этого требовала его политика континентальной блокады... и все же он многое понимал, он покровительствовал суконной промышленности, велел выписывать из Испании баранов-производителей, отличал людей, старавшихся преобразить землю и улучшить поголовье скота... поощрял изобретателей машин, ouneiчил въезд английских мастеров... Тем нс менее мы имели достаточно веские причины устраивать против него заговоры: эти вечные войны, эта тирания... Твой отец-да и Бабефпоначалу был против Робеспьера... потом открыто, перед термидорианцами... он сказал, он признал его, он боролся за Конституцию девяносто третьего года, за дело Робеспьера... А теперь мы...

Ведь теперь Бонапарт, сваливший Бурбонов, уже не тот Бонапарт, понимаешь? И то, что мы будем предлагать народу...

- Вы не можете так думать всерьез!.. - воскликнул Бернар.

- Однако это так, сынок. Подобно Бабефу...

- Но Робеспьер тогда уже умер! Он был только знаменем. А Бонапарт жив!..

- Он жив и именно поэтому может принести нашему делу больше пользы, нежели мертвый. У него армия. Армия, очистившая себя от аристократов. Необходимо превратить ее в народную армию, объединить народ и армию... Не гляди на меня так, я еще не сошел с ума. А известно ли тебе, что неделю назад союзники в Вене торжественно лишили Бонапарта всех прав и объявили его вне закона? Новость эта прибыла в Париж одновременно с Маленьким Капралом. Понимаешь, что это значит? Снова девяносто второй год, родина в опасности, чужеземные армии угрожают нашим границам, и, как тогда, победа зависит от народа: или народная война, или измена. Неужели ты не видишь, что вновь начинается Революция? Мы продолжаем ее с того, на чем остановился Максимилиан, только с учетом опыта прошедших лет...

- Вот это вы и собираетесь поведать им сегодня вечером? - спросил Бернар.

Оба замолчали. По брезентовому верху забарабанил дождь. У Бернара голова горела как в огне, а ноги застыли. Что такое наговорил ему старик? Как так. Наполеон-в роли продолжателя дела Ромма и Бабефа! Ему отлично было известно, что "господин Жубер" и Бабеф сильно не ладили между собой. И все-таки они заключили между собой союз, как это иногда бывает. В одном главном вопросе они расходились-в вопросе о собственности.

Но, по-видимому, господин Жубер учитывал, каким уважением окружено в Пикардии имя Бабефа! И перед этим молодым человеком, чей отец... Так в чем же все-таки заинтересован народ? "Организация" бросила лозунг: установить связь с народом. Народ... когда Бернар произносил, пусть даже мысленно, слово "народ", десятки картин возникали перед умственным его взором: исконная пикардийская нищета, дома призрения, где изнемогающие от непосильного труда мужчины и женщины мрут как мухи. попрошайки у сельских околиц, торфяники, плывущие вниз по Сомме на своих плоскодонках... а в городах странные секты, грызущиеся друг с другом. - дети Мэтра Жака или Отца Субиза, Деворанты, Волки...

Вдруг господин Жубер заговорил, и в голосе его прозвучали задушевные, почти нежные нотки:

- А скажи-ка мне, мальчик... Софи... Должно быть, Софи настоящей красавицей стала?

Бернар затрепетал. Только сейчас, услышав произнесенное дважды любимое имя, он сообразил, что господин Жубер уже упоминал имя Софи, но сделал это так естественно, мимоходом, не говоря о ней прямо, что Бернар не вник в его слова. А старик повторил:

- Действительно Софи стала красавицей?

- Да, - ответил Бернар. - Тут, гражданин, я смело отвечу: да...

Справа от дороги на одном выгоне паслись две коровы, обе черные с белыми пятнами. А там вдали земля, вся в меловых проплешинах, казалась почти одноцветной-так незаметно переходила блеклая зелень травы в желтовато-песочные борозды.

Путники приближались к Гранвилье.

Иной раз сведения военного характера распространяются самым странным образом и с той почти стихийной, труднообъяснимой быстротой. В ночь с понедельника на вторник император, едва успев прибыть в Тюильри, решил передать 1-ю дивизию 2-го корпуса под командование Эксельманса. Казалось бы, миссия этой дивизии-преследовать королевскую гвардию-могла стать известной лишь после смотра на площади Карусель, окончившегося около половины первого. И тем не менее в тот же день в четыре часа пополудни новость достигла Бовэ, отделенного от Парижа расстоянием в семнадцать лье. И кто же принес эту весть? Принесли волонтеры Школы правоведения, когда они, падая от усталости после двухдневного перехода, начавшегося еще позавчера, явились на пост, где несли дежурство гвардейцы герцога Граммона с зелеными ленточками и солдаты дворцовой стражи. Трех-четырех волонтеров провели к графу де Рейзе, в том числе одного тощего верзилу, который болтал как сорока...

Славные ребята! Граф осведомился, как их звать, и выслушал их рассказ со снисходительным видом: он любил при случае покровительствовать юнцам. А "молодцы ребята", сообщив о выступлении Эксельманса, проявили воистину чудесную осведомленность, ибо сами егеря в этот час еще ничего не знали о своем выступлении. Люди Симоно находились не далее Шантильи, а люди полковника Фодоа не достигли еще Бомона. Трудно сказать, сообщил ли волонтерам эту весть кто-нибудь из встречных почтальонов или парижан, удиравших из столицы в почтовых каретах, или же все измыслили под влиянием страха сами эти затравленные, измученные мальчуганы. Тем паче что имя инспектора кавалерии Эксельманса было окружено легендой, особенно после недавней истории, взбудоражившей весь Париж. Последняя версия не выдерживала критики, ибо действительно в погоню за королевской гвардией были брошены именно кавалеристы Эксельманса. Так что доля правдоподобия тут имелась. Существовало несколько таких имен, при одном упоминании которых не только эти переряженные студенты-правоведы, но почти вся масса людей бегущей армии-армии только по видимости-сразу же теряла голову; к числу таких имен принадлежали имена маршала Нея, Лабедуайера, Лефевр-Денуэтта, Эксельманса, воплощающих собой гидру мятежа.

Когда накануне вечером мушкетеры, с которыми повстречался Теодор, пытались реально представить себе размеры грозящей им опасности, они первым делом решили, что поблизости находятся части Лефевр-Денуэтта, но тут кто-то, не подумав, назвал части Эксельманса, и назвал не потому, что был в этом уверен, а потому, что это было вполне правдоподобно. Имя Эксельманса, так сказать, носилось в воздухе. Равно как и слово "заговор", в существовании которого никто уже не сомневался. Сторонники короля готовы были биться об заклад, что возвращение Наполеона с острова Эльбы было с начала до конца подстроено в Париже, в салоне королевы Гортензии, и готовилось в течение ряда предшествующих месяцев. Называли даже имена заговорщиков. И в самом деле, за исключением лишь Нея, измена которого была для всех чудовищным сюрпризом, разве не эти люди возглавляли мятеж, разве не они мгновенно перешли на сторону императора; недаром королева Гортензия тут же показалась в окне Тюильри, Шарль де Флаго гарцевал на коне перед воротами дворца, а Фуше стоял в прихожей. В действительности же все, или почти все, были застигнуты врасплох высадкой Бонапарта в Антибах, и многие желали не возвращения императора, а лишь некоторого смягчения режима или же восшествия на престол Орлеанского дома... Они не ожидали такой авантюры и были поначалу напуганы сверх меры, ибо не верили в ее успех и боялись репрессий, угрожавших им, быть может, в первую очередь. В течение нескольких дней все переменилось, и кое-кто даже похвалялся своими крамольными деяниями. Поверил ли им император? Во всяком случае, сделал вид, что поверил.