Тревожное небо - Эндель Пусэп

— Щитки!

Корабль начинает «пухнуть», поднимаясь вверх над вершинами деревьев. Медленно убираю газ. Под нами мелькают крыши дач. Если бы еще немножко, хотя бы минуту, две… Еще, еще… Теперь уже решают секунды. Под нами ровное поле, корабль несется над ним на высоте десятка метров. До начала полосы совсем немного, метров триста, четыреста. Все! Резко сбавляя обороты, даю команду:

— Выключить моторы!

Наступила тишина. Слышен лишь шелест воздушного потока, прорезаемого самолетом. Вижу, что впереди, справа от бетонной полосы, мчится пожарная машина. Мы нагоняем ее. Мягко коснувшись колесами бетона, несется корабль по полосе. Впереди — Москва-река. Пожарники отстали. Торможу осторожно, следя за поведением самолета. Нажмешь резко — хвост поднимется к небу, и через мгновенье корабль может оказаться кверху колесами. Такой «полный капот», как называли опрокидывание самолета через нос, потерпел недавно наш сосед майор Ильюхин.

Понемногу гаснет скорость. Давлю сильнее на тормоза. Виден уже и конец полосы. Совсем близко. Нажимаю на тормоза изо всех сил и справа все окутывается белым облаком: пожарники догнали нас и бьют по горящему мотору пеной огнетушителей. Все! Корабль остановился.

— Всем покинуть корабль! Немедленно покинуть корабль, — ору истошным голосом.

Теперь по нам бьют химические огнетушители с обеих сторон. Ничего не видно.

Откидываю верхний фонарь и соскальзываю по крылу вниз. Падаю на бок, быстро вскакиваю и отбегаю в сторону.

— Прочь от самолета! — слышу зычный голос начальника пожарной команды.

Все отбегают подальше. Смотрим на самолет, окутанный плотным об лаком пены. Дым прекратился.

— Молодцы, ребята! — обтирая лицо от пены, восхищается Володя Николаев.

Действительно молодцы. Заметив задымившийся на взлете мотор, пожарники не спускали с нас глаз. И уже заранее, перед нами, помчались вперед, чтобы встретиться по пути, на полном ходу с садящимся горящим самолетом. Начальник команды сумел рассчитать эту встречу с секундной точностью и приступил к тушению еще на полном ходу. Огонь был потушен, спасены и мы и дорогостоящая техника.

Оперативность и смелость действий пожарников достойно оценили: уже на следующий день им вручили государственные награды.

А ведь и их жизнь висела на волоске: горящий самолет нес с собой многие тонны взрывчатого вещества.

Капитан Шамрай

Всем нам в этот злополучный вечер было вдвойне обидно: вышел из строя корабль, требующий ремонта обгоревшей обшивки крыла и смены аварийного мотора. Сорвался и боевой вылет на батареи дальнобойных орудий врага, беспощадно продолжавших уже два года обстрел Ленинграда. Но было и чувство удовлетворения: нам удалось сохранить боевой корабль и остаться самим в строю.

Когда пожар окончательно ликвидировали, инженер полка Корнилов водворил корабль при помощи трактора на стоянку и немедля приступил с техниками, механиками и мотористами к его ремонту.

— Эндель Карлович, пойдем на КП, — предложил мне Николаев. — Узнаем, как там остальные.

Я согласился. Присутствие наше у корабля особой пользы не приносило. Наоборот, инженеры и техники не очень любили, когда за их действиями постоянно наблюдают. Дело свое они знали и чувствовали себя без лас значительно свободнее.

Командный пункт дивизии жил своей обычной жизнью. Вслушиваясь в хаос заполнявших эфир точек и тире, радисты в наушниках не переставая покручивали верньеры настройки приемников и с лихорадочной поспешностью записывали зашифрованные донесения от летевших к цели кораблей.

— Счастлив ваш бог, — улыбнулся начальник штаба Арефий Никитич Иващенко, когда мы с Володей вошли на КП.

— Ну и спокойный же он мужик, — обращаясь к Иващемко, похвалил меня Николаев. — Такой и без бога управится.

— Помолчал бы уж! — огрызнулся я, вспомнив, как в полете, когда начался пожар, он меня уговаривал не волноваться. Тогда мне очень хотелось послать его ко всем чертям. И послал бы, да некогда было. Что греха таить, переволновались мы все, а я — не меньше любого другого. Но бояться — еще не значит паниковать и не сделать то, что нужно.

— Все корабли прошли исходный пункт маршрута, — доложил дежуривший в тот вечер на КП начальник радионавигационной службы капитан Низовцев.

— Пойдем поужинаем, — предложил Иващенко. — Пока дойдут до линии фронта, успеем.

За ужином Иващенко рассказал нам, что несмотря на прорыв блокады Ленинграда и овладение нами южным берегом Ладожского озера, положение ленинградцев все-таки остается тяжелым. Гитлеровцы все еще не теряют надежды сломить дух защитников города и изо дня в день бомбардируют город крупнокалиберными снарядами из дальнобойных осадных орудий.

— С немецкой педантичностью, минута в минуту, повторяются огневые налеты на город именно в те часы, когда происходит смена рабочих на заводах и фабриках, и множество людей движется по улицам, — закончил он, наливая себе чай.

На меня снова нахлынула обида за неудачу сегодняшнего взлета. Перепахать бы там, под Красным Селом и Ропшей, все их дальнобойные батареи вдоль и поперек бомбами… Перевернуть все кверху дном и дать покой Ленинграду, уберечь от гибели тысячи людей.

«Как там сейчас трудно, — думал я про себя. — Нет, «трудно», — это не то слово. Враг делал и делает все от него зависящее, чтобы превратить жизнь ленинградцев в нескончаемую пытку, сделать ее невозможной. Еще год назад, выступая перед своими приближенными, Гитлер цинично заявил, что «Ленинград выжрет сам себя», и «как спелое яблоко упадет к нашим ногам». Посылая теперь в город ежедневно тысячи снарядов, несущих с собой смерть и разрушение, враг все еще рассчитывает сломить волю горожан к сопротивлению. И так продолжается уже два года!»

— Теперь им все же легче стало, — словно угадав мои мысли, заговорил Иващенко. — Вдоль берега Ладоги уже в феврале проложили новую ветку железной дороги. Правда, она хотя и обстреливается, но снабжение войск и населения стало лучше. От голода люди уже не умирают.

Бог ты мой! «От голода уже не умирают!» Какая же должна быть сила духа, вера в себя, в Коммунистическую партию, чтобы в этих нечеловеческих, немыслимых условиях не извериться, не упасть духом! Бороться и работать, верить в победу!

— Измором хотели взять, гады ползучие, — зло процедил сквозь зубы Николаев, — не вышло. Теперь ведь ленинградцы получают на день по полкило хлеба. А получали ведь по 150 граммов. И как они работали! Сутками не выходили из цехов. Нет. Если не получилось в сорок первом, то не взять им Ленинграда и теперь. Не получится. Будет фрицам там и Сталинград, будет и Курская дуга.