Дочь роскоши - Дженет Таннер

– София! Что ты здесь делаешь?

– Ну… Вообще-то, жду тебя…

– О! – Ничто не могло пригасить всплеск любви и желания, которые она всегда в нем возбуждала, но теперь он знал, что с этим надо обращаться осторожно. София не любила его, и неважно, что там чувствовал он. Она была к нему равнодушна, и он, осознав это, вел себя уже не как страдающий от любви школьник.

Он почти не видел Софию в последние месяцы. Он вспомнил, что тогда, осенью, она начала странно вести себя, придумывала фальшивые извинения, чтобы отговорить его от визитов к ней, и в конце концов он нехотя пришел к выводу, что она больше не хочет видеть его и старается от него избавиться, напрямую не говоря об этом. Это обидело его, но он принял решение: он пытался завоевать ее, но промахнулся. Лучше изящно выйти из игры. Так что он перестал заходить к ней, а когда она также не сделала ни одной попытки войти с ним в контакт, он пришел к выводу, что был прав в своих убеждениях и что она именно хотела – очень мягко – избавиться от него.

И вот теперь он смотрел на ее слишком тоненькую, дрожавшую от холода фигурку, в пальто, которое, как он вспомнил, когда-то принадлежало Лоле, и почувствовал, как сердце его сжалось. Но какой смысл волноваться, как это было почти год назад? Его самолюбию с тех пор наносили слишком много ударов.

– Почему ты ждешь меня?

Она помялась. Сейчас в ней не было никаких признаков прежней, уверенной в себе Софии.

– Мы можем поговорить?

– Здесь?

– Да нет, не здесь. Ты мог бы зайти?

– Когда?

Она опять поколебалась.

– Когда хочешь.

– Завтра подойдет?

Она кивнула. Ей хотелось сказать, что ни одно время не подойдет для того, что она собирается сделать, но она уже приняла решение и по правде предпочла бы примириться с этим, и чем скорее, тем лучше. Но она понимала, что не имеет права требовать, чтобы он бросился к ней прямо сейчас. Если она нуждается в его помощи, то пусть будет так, как удобно ему, а не ей.

– Тогда завтра, – сказал Бернар. – Около семи?

Она снова кивнула, а он влез на свой велосипед и покатил прочь, оставив ее в дурацком положении и весьма действенно указав ей на ее место.

На следующий вечер ко времени прихода Бернара София ужасно волновалась. Он был так холоден с ней; похоже, он не рад ее видеть. Она все думала, а не изменились ли его чувства к ней. Ведь, в конце концов, прошло довольно много времени с тех пор, как он просил ее выйти за него замуж, и она не могла надеяться, что он будет ждать ее вечно. Наверное, он встретил кого-нибудь еще, а может быть – и при этой мысли желудок ее словно перевернулся, – может быть, он прослышал, что она встречалась с Дитером. Она была осторожна настолько, насколько это было возможно, но не так-то легко было скрыть такие вещи. От мысли, что Бернар мог принять ее за коллаборационистку, ей делалось дурно, но тогда это было нелогично, ибо раз уж он собирается помочь, то ей в любом случае придется рассказать ему правду.

Я не могу это сделать! – в панике подумала София. Но она также знала, что у нее нет другого выбора, а если она вообще ничего не предпримет, то от этого ей будет еще хуже. О Боже, помоги мне, пожалуйста! – взмолилась София, когда услышала, как Бернар стучит в дверь. Пожалуйста, помоги мне!

К ее удивлению, Бернар выглядел очень мило. Поскольку было практически невозможно раздобыть новую одежду с начала оккупации, большинство жителей острова ходили в обносках, и сама София хотела бы, чтобы у нее было хоть что-нибудь приличнее, чем полудетский свитерок из шерсти и юбка, которая была ее лучшим нарядом в 1940 году, а сейчас стала тесноватой в талии. Но спортивная куртка Бернара, хотя и с заплатами на рукавах, выдержала испытание временем, равно как и его кавалерийские твидовые брюки и оксфордские башмаки. Наверное, потому что он на работе может носить комбинезон и рабочие башмаки, подумала София.

Они сели у камина – он давал так мало тепла, что казалось, надо было чуть ли не сесть на него верхом, чтобы хоть немного согреться, – и немного поговорили. Вот если бы она могла достучаться до его сердца, как раньше, подумала София, но между ними все еще сохранялся барьер скрытности, и она не знала, как преодолеть его.

– Ну, – наконец произнес Бернар, – о чем ты хотела поговорить?

София нервно сглотнула.

– Помнишь, ты как-то говорил, что, если мне понадобится твоя помощь, я могу прийти к тебе?

– Да.

– Ты просил меня стать твоей женой. На щеках его чуть дрогнули желваки.

– Да.

– Ну, я думаю, не слишком ли поздно для меня… принять твое предложение?

Мгновение царила изумленная тишина. Даже угольки, казалось, перестали пыхтеть и шипеть и затаили дыхание.

– Что ж, – наконец вымолвил Бернар, – надо сказать, это для меня небольшой шок.

– Ты хочешь сказать, что не хочешь больше на мне жениться?

– Я этого не говорил. Я сказал, что для меня это шок. Ты ведь отвергла меня, а потом – мы ведь почти не виделись в последнее время, разве не так?

– Я знаю. И мне нечего притворяться, что у меня произошло внезапное затмение сердца. Есть причина, Бернар, и когда ты о ней узнаешь, то, вполне вероятно, скажешь, что не хочешь больше меня видеть. Но ты много раз говорил, что если мне нужен друг… а сейчас он мне нужен как никогда.

Бернар посмотрел на ее вспыхнувшее и отливающее розовым в свете камина лицо. Горло его пересохло. На какой-то восхитительный миг он подумал, что все его мечты могут стать явью. Но они, конечно, не станут. Будь осторожнее! – предупредил он себя, но тут же вся его разумная, твердая воля покинула его.

– Скажи мне, София, – попросил он.

Она рассказала ему. Она рассказала о Дитере и о немецком офицере, который надругался над ней. Она сказала ему, что беременна и что не находит себе места, что боится стать незамужней матерью-одиночкой, боится, что ее подвергнут остракизму как «немецкую кошелку», страшится того, чем обернется будущее для ее еще не родившегося ребенка. Она рассказала ему все и оставила только одно: причина, по которой она не хотела делать аборт, заключалась в том, что она надеялась, что ее ребенок – от Дитера.

– Итак, теперь ты все знаешь, – сказала она, закончив.

Бернар молчал. Глаза его затуманились, он прищурился и словно избегал смотреть на нее. Его молчание испугало ее. Она ожидала вспышек гнева или чего-то вроде этого, что доказывало бы его любовь, послужило бы новым ее проявлением. Но полное отсутствие реакции обескуражило.

– Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что являюсь отцом твоего ребенка? – наконец спросил он.

Внезапно от стыда она почувствовала слабость. Сказать так – это ужасно, трусливо, лживо и в то же время утверждало ее вину. И Катрин совершенно права – она испытала это на себе. У нее не было права ни на минуту надеяться, что Бернар сделает для нее что-нибудь. Если бы она не зашла в тупик, ей никогда бы не пришло такое в голову. Она ненавидела себя за слабость. Но Боже правый, она столько времени была совершенно одна. И надо было подумать о младенце. Клеймо незаконнорожденного ужасно само по себе, но если станет известно, что его отец – немец, тогда ему вообще не стоит жить.