Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918 - Джордж Бьюкенен

Смерть Распутина стала для императрицы ужасным ударом. Все надежды, которые она сосредоточила на нем, рухнули, а несчастья, которые, по его предсказанию, должны были обрушиться на династию, если его не станет, могли последовать в любую минуту. По ее приказу великий князь Дмитрий и князь Феликс были помещены под арест, хотя всем членам императорской семьи была гарантирована неприкосновенность от ареста. Император, который сразу же вернулся из Ставки, сказал великому князю Павлу, который просил, чтобы сыну позволили жить в его дворце в Царском Селе, что «в настоящее время императрица не может этого позволить». Через несколько дней великий князь Дмитрий был выслан в Персию, а князю Феликсу Юсупову было предписано выехать в свои подмосковные имения. 11 января все члены императорской фамилии встретились во дворце великой княгини Марии Павловны и подписали коллективное письмо, в котором просили императора помиловать великого князя Дмитрия. Одновременно с этим они в самых почтительных выражениях обрисовали опасности, которыми чревата внутренняя политика его величества, как для России, так и для династии. Они получили следующий уничижительный ответ: «Никто не вправе заниматься убийством. Знаю, у многих совесть не чиста, так как не один Дмитрий Павлович замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Убийство Распутина, хотя и совершенное из патриотических соображений, было фатальной ошибкой. Оно побудило императрицу прибегнуть к еще большей твердости и подало опасный пример, поскольку подтолкнуло людей перейти от слов к делу. Кроме того, императору теперь стало гораздо труднее идти на уступки даже в тех случаях, когда он сам к этому склонялся, поскольку это дало бы повод подозревать, что его действия вызваны страхом за свою жизнь. По словам Родзянко и других, его величество испытывал большое облегчение, освободившись от Распутина, но я не могу сказать, так ли это было на самом деле. В конце года положение в стране ухудшилось до последнего предела, и всеобщее недовольство еще больше усилил запрет съезда Земского союза в Москве и роспуск Думы с целью предотвратить дальнейшее обсуждение этого запрета.

Смена правительства, которая незадолго до этого произошла в Англии, произвела на императрицу неблагоприятное впечатление, и одна из великих княгинь сказала мне, что она весьма нелестно отзывалась о некоторых его членах. В своей речи, произнесенной в Английском клубе в канун Нового года, я пытался исправить это впечатление, указав, что, когда страна сражается не на жизнь, а на смерть, она должна вверять свою судьбу тем, кто обладает необходимым умом и решимостью, чтобы довести ее до победы. Однако я почти не надеялся, что правители России примут этот урок близко к сердцу. Из всех перемен в английском правительстве политические и официальные круги Петрограда более всего интересовал уход виконта Грея – такое звание получил теперь сэр Эдвард. За тот долгий срок, что он возглавлял министерство иностранных дел, сэр Эдвард очень много сделал для установления и поддержания тесного сотрудничества с Россией. Он так часто оказывал ей услуги в критические предвоенные годы и столько раз демонстрировал готовность идти навстречу ее пожеланиям во время войны, что его уход означал для России потерю друга. Более того, он добился такого выдающегося положения среди государственных мужей Европы, его слово имело такой вес, его сильный и прямой характер, равно как и деловые способности внушали такое доверие, что с его уходом Антанта потеряла в его лице одного из наиболее ценных своих деятелей, и все это чувствовали. Но для меня, проработавшего под его началом более десяти лет, эта потеря была особенно ощутимой. Он был идеальным начальником: полностью доверял своим подчиненным, внимательно относился к их предложениям, принимал во внимание то, с какими трудностями им приходилось сталкиваться, и поощрял их в стремлении настойчиво добиваться цели, выражая свое одобрение их работе. В своем последнем послании ко мне от 24 декабря 1916 года он писал: «Пока я оставался на своем посту, у меня не было времени для частных писем, но я не хотел бы уйти, не сказав Вам, как высоко я ценю Вашу работу в России. Вы оказали нашему обществу огромную услугу. На мой взгляд, даже непосвященная публика может прийти к такому выводу, принимая во внимание прошедшие в России демонстрации. Но лишь те, кто все это время находился за кулисами событий – как здесь, так и в Петрограде, – знают, как много Вы сделали и с какими трудностями Вам пришлось столкнуться. Надеюсь, что, когда война будет успешно завершена, мы получим возможность предать огласке часть подробностей, чтобы о Вашей роли стало известно всей стране».

Глава 22

1917

Трепов уходит в отставку. – Князь Голицын в роли председателя Совета министров. – Моя последняя аудиенция у императора. – Союзная конференция и ее исход

В начале января Трепов, сочтя, что он не может возглавлять правительство, пока Протопопов остается министром внутренних дел, подал в отставку, которая была принята императором. Сессия Думы была отложена до конца февраля, а председателем Совета министров был назначен один из крайне правых политиков – князь Голицын. Он был человеком честным и действовал из лучших побуждений, но у него не было административного опыта и взаимопонимания с Думой, а также энергии и силы характера, чтобы справиться с ситуацией, которая день ото дня становилась все более угрожающей. Революция витала в воздухе, и было лишь неясно, придет ли она сверху или снизу. О дворцовом перевороте говорили совершенно открыто, и на обеде в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, заявил, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты и император, и императрица или только последняя. С другой стороны, в любую минуту могло вспыхнуть народное восстание, вызванное повсеместной нехваткой продовольствия.

У меня не было повода просить об аудиенции, но я не хотел ждать развития событий, не сделав последней попытки спасти императора, даже против его воли. Чтобы придать больший вес моим словам, я попросил разрешения говорить от лица короля и британского правительства, вместо того чтобы, как в предыдущих случаях, высказывать мою собственную точку зрения. Мне ответили, что, поскольку короля сейчас нет в Лондоне, от него нельзя получить никаких распоряжений, а так как император не хуже меня знает о положении дел в своей стране, такие действия с моей стороны ни к чему хорошему не приведут. Я не разделял эту точку зрения, поскольку, к несчастью, император и императрица пребывали в неведении относительно истинных чувств своего народа. Поэтому я ответил, что кризис, переживаемый в настоящий момент Россией, чреват такими неисчислимыми опасностями, что я должен просить британское правительство пересмотреть свое решение. Это наш долг перед императором, который всегда был нам верным другом и союзником, это наш долг перед Россией, которая принесла такие жертвы ради общего дела, и это наш долг перед нами самими, поскольку мы прямо заинтересованы в том, чтобы отвратить эти опасности. Если британское правительство не позволит мне говорить от своего лица, то я готов, с его разрешения, говорить от себя лично и принять на себя всю полноту ответственности за этот шаг. Такое разрешение было мне в конце концов дано.