Ленин. Спаситель и создатель - Сергей Кремлев

„…Как-то ты поживаешь? Надеюсь, наладила более правильные режим, который так важен в одиночке? Я Марку писал сейчас письмо и с необычайной подробностью расписывал ему, как бы лучше всего „режим“ установить: по части умственной работы особенно рекомендовал переводы и притом обратные, т. е. сначала с иностранного на русский письменно, а потом с русского перевода опять на иностранный. Я вынес из своего опыта, что это самый рациональный способ изучения языка. А по части физической усиленно рекомендовал ему, и повторяю то же тебе, гимнастику ежедневную и обтирания. В одиночке это прямо необходимо…“

И это не всё! Советы – в той ситуации жизненно необходимые советы человека, который сам пережил подобное, – продолжаются:

„Советую ещё распределить правильно занятия по имеющимся книгам так, чтобы разнообразить их: я очень хорошо помню, что перемена чтения или работы – с перевода на чтение, с письма на гимнастику, с серьёзного чтения на беллетристику – чрезвычайно много помогает… После обеда, вечерком для отдыха я помню, regelmдssig (нем. „регулярно“. – С.К.) брался за беллетристику и нигде не смаковал её так, как в тюрьме. А главное – не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно…“

И лишь однажды в письме прорывается горькая тюремная „нота“… И она показывает, какой ценой, какими нервами давались Ленину те несомненные стойкость и бодрость духа и тела, которые он проявил в период заключения. Ленин признаётся сестре:

„Иногда ухудшение настроения – довольно-таки изменчивого (жирный курсив везде мой. – С.К.) в тюрьме – зависит просто от утомления однообразными впечатлениями или однообразной работой, и достаточно бывает переменить её, чтобы войти в норму и совладать с нервами…“[226]

Но в том же письме есть и ещё одно признание, хорошо показывающее подлинного Ленина и его духовное величие, естественно и без усилий с его стороны поднимающее его над средой. Ленин, советуя сестре, как лучше организовать свою жизнь в заключении, пишет:

„Надеюсь, что благодаря этому ты будешь хоть иногда забывать об обстановке и время (которое обыкновенно в тюрьмах летит быстро, если нет особо неблагоприятных условий) будет проходить ещё незаметнее…“

Для кого-то время тянулось, а для Ленина, оказывается, летело!

Почему?

Да потому, что оно пролетало для него в постоянной работе ума и души, не забывающих и о сохранении крепости телесной.

Кто-то с молодости, как личность, угасает, ни разу не вспыхнув…

Кто-то – тлеет.

Ленин же всегда ровно горел. И это – не избитое образное сравнение, а точное определение повседневного состояния души Ленина в любых условиях.

Задумаемся вот над чем…

Одновременно с Лениным в „доме скорби“ на Шпалерной находились десятки „политических“ – сверстников Ленина. И многие из них претендовали, тем более – по молодости, на роль вожаков, лидеров, „теоретиков“… Но кто из них мог похвалиться по выходе из заключения той горой бумаг, которую исписал в тюрьме Ленин, готовя и подпольные листовки (!), и статьи, и материалы для будущей научной работы?

Бумаг в ленинской одиночке было так много, что он с какого-то момента стал засовывать „крамольные“ листики в пухлую стопу статистических выписок, резонно полагая, что жандармам при периодических обысках камеры будет лень всю эту стопу пересматривать.

Сестра Ленина – Анна Ильинична, вспоминала, что и до тюрьмы, и после брат смеялся: „Нет такой хитрости, которой нельзя было бы перехитрить“.

Одна из удачных хитростей пришла во взрослую жизнь из детской игры в „тайны“. Ленину, как перенёсшему в прошлом воспаление лёгких (он и за границу-то ездил официально по поводу лечения и действительно лечился в санатории), выхлопотали молоко. И вот он стал – как в детстве, но уже не играя, – писать нелегальные тексты молоком между строк книг, получаемых с воли и возвращаемых обратно. Написанное проявлялось после нагревания на лампе. Наливались „чернила“ в маленькие „чернильницы“ из чёрного хлеба, которые можно было легко при необходимости проглотить. Позднее Ленин шутил, что как-то ему пришлось за день съесть шесть „чернильниц“.

А ведь для всего этого требовались самообладание, да и мужество – если бы написанные Лениным в камере тексты листовок и т. п. попали в руки следствия, могло запахнуть не предполагавшейся ссылкой, а каторгой!

Впрочем, Владимир Ульянов недаром зубрил нормы римского права, гражданского права, полицейского права, уголовного права и судопроизводства, сдавая экстерном на кандидата юридических наук! Теперь он, попав в руки политических врагов, был предупреждён и вооружён.

Жандармы это понимали, хотя и не знали ещё, насколько их подследственный опасен для строя, ими охраняемого!

Однако вообще избежать наказания Ленину, как и его товарищам по руководству „Союза борьбы“, не получалось. Несмотря на все ленинские „нет“, по русской поговорке: „На „нет“ и суда нет“ выйти, конечно же, не могло. По сравнению с „цареубийцами“-народовольцами социал-демократов наказывали, как правило, сравнительно легко, но и по головке не гладили.

Обличающие улики – хотя и немногочисленные – имелись налицо, и 20 января 1897 года было подписано „высочайшее повеление“ о высылке, а 13 февраля 1897 года всех руководителей „Союза“ осудили на разные сроки ссылки: Малченко – в Архангельскую губернию, Потресова – в Вятскую губернию, остальных – в Восточную Сибирь.

В России за почти полтора года сидения Ленина в тюрьме произошло немало важных событий – радостных и не очень…

18 мая 1896 года в Москве – во время торжеств по случаю коронации императора Николая II, на Ходынском поле в давке при раздаче „царёвых подарков“ погибли тысячи москвичей. Царь в тот вечер был на балу во французском посольстве. Отменить „августейшие“ танцульки нельзя было никак – французский посол выписал из Франции тысячи быстро вянущих роз… Впрочем, ещё важнее было то, что Россия всё более подсаживалась на „иглу“ французских займов, а с кредиторами надо вести себя соответственно. После этого Николая начали – пока втихомолку – называть в России „Кровавым“.

22 мая 1896 года в Москве был подписан союзный договор России с дряхлеющим Китаем против Японии, и тем заложена основа будущей авантюры „Желтороссии“ и позора русско-японской войны 1904–1905 годов.