Городской роман - Ольга Дрёмова

– Но она молчит.

– Тогда говори ты. Чтобы войти в чужой мир, нужно, прежде всего, открыть свой.

– У нее своих страданий предостаточно, зачем добавлять еще и мои?

– Разделите беды поровну, тогда от каждой беды останется только половина. Ты требуешь, чтобы она делила с тобой все, не предлагая взамен ничего.

– Но это неправда, – возразила Светлана, – я готова отдать ей все свое тепло, понимание и сочувствие.

– А ее ты спросила, может быть, она в нем не нуждается? – проговорила Ева Юрьевна. – Клин клином вышибают, кто знает, может быть, переживая за тебя, она сможет отодвинуть и свою беду. Вместе нужно быть не только в радости, понимаешь?

Золоченые зонтики на часах повернулись еще раз, и снова по комнате поплыл нежный бархатный перезвон.

– Ты должна помочь моим внукам, кроме тебя – некому. Ты сильная, просто ты забыла об этом, – неожиданно произнесла старая леди.

– Вы ничего не понимаете, ничего! У меня ничего не осталось: ни сил, ни веры, ни желаний! – неожиданно выкрикнула Светлана, и по щекам ее покатились слезы. – Человек, которому я доверяла, как богу, ушел к другой женщине; семья моей дочери разрушена, мой сын смог променять меня на первую попавшуюся юбку!

Слезы градом катились по ее щекам, обжигая и перехватывая горло. Обида, огромная, неподъемная, жгучая, выплеснулась через край. Боль, сжав сердце клещами, откатилась к спине, выворачивая душу наизнанку.

– Я понимаю, – тихо произнесла старая леди, и неожиданно для себя Светлана почувствовала на своих волосах ее ладонь. – Я все понимаю, ты не думай. До тебя этот путь прошли многие, и я в том числе. Когда умер Семен, мне казалось, что мир умрет вместе с ним, но ничего не произошло. Точно так же вставало и садилось солнце, так же пели птицы и мели метели. День за днем жизнь продолжала идти своим чередом, не считаясь с моими потерями и бедами.

– Но отец Толи не ушел, он не предал вас, он умер, это совсем другое, – сквозь слезы упрямо проговорила Светлана.

– Мне от этого было ничуть не легче. – Голос Евы Юрьевны прозвучал глухо и надломленно, будто издалека, и Светлана, перестав плакать, подняла на нее глаза. – Поверь, чужую беду развести легче, чем свою. Прошел ровно год, и вслед за Семеном ушла мама, а спустя еще полгода не стало отца. Одна, с двухлетним ребенком на руках, без денег, я могла рассчитывать только на себя и на свои силы. Мне было не легче, чем тебе, но я понимала, что я нужна своему сыну, и старалась сделать так, чтобы его жизнь была легче моей. Ты сможешь, я знаю, ты сильная, просто сейчас тебе тяжело. Знаешь, я подарю тебе то, что спасло меня, удержав однажды на самом краю от непоправимой ошибки.

Светлана непонимающе посмотрела на Еву Юрьевну, но та, больше ни слова не говоря, подошла к серванту, открыла дверку и достала маленькую, почти с ладонь, старинную игрушку.

Неваляшке было лет пятьдесят, если не больше, но она мало чем отличалась от современной. Поцарапанная, с облезлыми боками, она изумленно таращила свои круглые черные глазки-пуговки и приветливо улыбалась. У самого лица красный капюшончик игрушки был отделан белым узором, а на животе сверху вниз шли крошечные круглые пуговки, больше похожие на копеечные монетки.

– Это и есть ваш спаситель? – улыбнулась Светлана, касаясь игрушки рукой.

– Да, – ответила Ева Юрьевна, и Светлана впервые увидела настоящую улыбку этого человека, добрую, лучистую и светлую. – Смотри. – Она прижала игрушку к столу, а потом отпустила, и та, с мелодичным звоном, раздавшимся изнутри, приняла свое прежнее положение. – Знаешь, это единственная вещь, оставшаяся у меня в память о доме, где я была счастлива. Когда мне бывало совсем невмоготу, я ставила ее перед собой, и как бы я ни гнула неваляшку к земле, она всегда вставала обратно. Возьми, пусть это будет моим подарком. Когда тебе будет плохо, поставь игрушку на стол и пообещай самой себе, что никогда и ничто в этой жизни не сможет сломить тебя, никогда и ничто, слышишь? Ты молодая, у тебя еще будут и потери, и радости. Мне больно об этом говорить, но и без моего ненаглядного Толика ты обязательно станешь счастливой, просто не позволяй жизни сломать себя.

– А как же вы? – Светлана взяла неваляшку в руки и внимательно посмотрела на старую женщину, отдававшую ей свою память о счастье.

– Мне она уже ни к чему, – рассмеялась Ева Юрьевна, и ее скрипучий смех слился с новым перезвоном колокольчиков на старых часах. – Мое счастье в моем продолжении. Я уже качусь под гору, и чем дальше, тем быстрее, а тебе еще только предстоит подняться наверх. Будь счастлива, девочка, и, если сможешь, прости меня за все.

…День клонился к закату, небо, расчерченное на длинные лиловые полосы, слегка розовело над крышей соседнего дома. Переливаясь, серебристым ковром искрился снег, на его поверхности метались сумеречные тени, отбрасываемые голыми ветвями деревьев. Прижимая к груди подарок, Светлана спешила домой, уверенная в том, что она нужна самым дорогим для нее людям – ее детям. И пусть времени упущено много, теперь она не боялась опоздать, потому что точно знала, что путь наверх существует и что она – в начале этого пути.