Комендантский патруль - Артур Черный

12 сентября 2004 года. Воскресенье

Тайд направляет вчерашние заслоны по тем же постам. И сегодня распаляется перед нами еще сильнее, чем вчера. Если вчера он еще хоть немного стеснялся за замыленный сухпай, то теперь вся эта мешающая делу скромность улетучилась без следа. Безумный полковник вихрем носится по плацу, отправляя оперов уголовного розыска переодеваться из камуфляжей в милицейскую форму, направо и налево раздает выговоры за отсутствие на голове кепок и фуражек:

— Я вас научу форму носить! Вы у меня тут все скоро запляшете!..

Продолжается это около получаса.

По окончании концерта все молчаливо расходятся с желанием все сделать по-своему. Заслоны, где мы должны появиться, — лишь нескорое будущее этого дня. Половина отдела втискивается в придорожные кафе завтракать, вторая половина отчаянно сбрасывает с себя так горячо любимую Тайдом, а потому так ненавистную ей неудобную и маркую милицейскую форму.

Тем же составом заслона к обеду мы выезжаем на свой вчерашний пост. Сегодня в нашем распоряжении передвижная легенда РОВДа — вечный, колесящий практически с создания мира, прошедший огонь и воду, много раз списанный в небытие единственный отделовский автобус.

Несколько первых часов нами досматриваются все машины подряд, пресекается на корню любое мало-мальски организованное движение по обеим дорогам перекрестка. Один пэпээсник тормозит даже велосипедиста — ленивого сонного мужика. Рядом у обочины, на краю загубленного парка, торгует самопальным бензином молодой чеченец, быстроглазый и жульнический мальчишка лет пятнадцати. С бочки бензовоза из хриплого динамика завывает дикая горская музыка, — участник чеченского сопротивления, народный герой Тимур Муцураев хриплым голосом пересчитывает незаживающие раны своей родины:

Пускай над городом клубится, пускай клубится черный дым…Пусть город Грозный стал разбитым, а был когда-то молодым.Не зря прозвали тебя Грозный.  Врагам ты многим стал знаком……Здесь были «красные береты», был СОБР, «Кобра» и ОМОН.Вы ж все рыдали, словно дети, вам горло резали ножом…

Устав второй день стоять на ногах, все начинают откровенно халтурить. Никто уже не подходит к дороге, не поднимает ботинками загустевшую пыль и не машет оружием перед лобовыми стеклами. Наш заслон просто стоит вдоль улицы и создает видимость работы. Уж чему-чему, а этому нас учить не приходится, это мы научились делать давно и порой даже лучше, чем любую работу.

Пресытившись общей расхлябанностью и чувством тоски и поняв, что ничего интересного здесь уже не будет, я, словно вор, лезу в первое попавшееся окно разрушенного дома. От слабого нажима руки, сгнившие и просевшие, с заржавленных петель валятся ставни. Внутри среди черных от времени и дождей комнат один на другом валяются разбитые стулья, ящики, изорванные детские книги, клочья обгоревшего тряпья. Сквозь раскрытые раны пола прорастают высокие сорняки густой сочной травы. Зеленые ковры покрывают этот дом от самого основания, скрыв от посторонних глаз простреленные, хилые стены, затянув провалы упавшей внутрь кровли. Давно заброшенный, заросший бурьяном сад, в котором тяжелые черные гроздья переспевшего, уже забродившего винограда свисают с разбитой снарядами крыши… Весь двор — сплошное море лиан, репейника, колючек и конопли. Так природа, настойчиво и стеснительно, пытается скрыть от всех непосвященных тайну этого старого дома, весь его ужас прошедших годов.

Наступает вечер. Небо очищается от туч, и сквозь провалы серой массы лезут первые белые звезды. Густые, широкие акации и тополя парка пухнут на фоне Млечного Пути огромными неправильными столбами. Их неуклюжие фигуры перемещаются и дрожат под слабым ночным ветром. За шевелящейся этой стеной, из-за острых макушек деревьев выходят, набирают скорость и гаснут тонкие красные точки. За очередью прогоревших трассеров докатывается и звук стрельбы. Теперь с наступлением ночи лопается и разваливается на части зыбкая дневная тишина. Город наполняется новой, особой, ночной жизнью, что, отобранная на краткий миг у смерти, дерзкая и яростная, опасливо-осторожно крадется по жуткой темноте его улиц и бешено бросается навстречу огню.

Грозный — сопротивляющаяся, просевшая свалка вечности, горькая быль истории — все еще не спешит умирать. С разных сторон, из чрева могучих кварталов ломится во тьму грохот взрывов и пулеметных очередей. Это будет продолжаться до утра.

Мы, четверо контрактников: я, Вождь, Ахиллес и Нахаленок, уходим в автобус, где приступаем к нищему, скудному ужину. Хлеба нет. Я съедаю банку перловой каши и две банки кильки. Килька для меня роскошь. Рыбу эту я не ел с 2001 года, когда во второй раз бедовал на этой земле в очередном своем неудавшемся походе за счастьем. Тогда нас на полмесяца бросили охранять ледяные горы на границе с Дагестаном. И каждый день пичкали доводившей до изжоги килькой. Была зима, и ложка едва проворачивалась в этой мерзлой рыбной братской могиле. После таяния на огне консервы приобретали водянистый вкус. Скорые на разную изобретательность от вечной и горемычной своей нищеты, мы продавали кильку местным жителям по три рубля за банку. Все деньги шли только на две вещи: дешевую, соломой набитую «Приму» и зеленую бурду «Тройного одеколона», шедшего у нас за добротное спиртное.

Малознакомые с тонкими особенностями русской национальной культуры, дремучие в своем преступном невежестве чеченцы высокогорных аулов поначалу не могли понять, для чего именно русским солдатам, запертым на непроходимых зимних заставах и блокпостах, требуется такое большое количество «Тройного одеколона», одеколона «Русский лес» и огуречного лосьона. Щеголять-то запахами на этих заставах было особо не перед кем. В первые дни такого товарооборота на скудных прилавках одиночных рынков стояли и, как правило, недолго, один, два, максимум три пузырька заветного напитка. Но резко возросший с нашим появлением на него спрос чеченцы оценили быстро и разом заполнили доски своих лотков. Однако многие из них, воспитанные исламской верой в запрете к спиртному, просто не могли поверить, для чего на самом деле приобретался одеколон. Какая-то женщина все недоумевала, все спрашивала:

— Вы что, им так часто брызгаетесь?

На что мы, в очередной раз скупив всю выставку одеколонов, убедительно просили ее не скупиться на поставку новых видов сего вооружения:

— Конечно! Каждый день, если можно, брызгаемся. Нас там так много, что еще и не всем хватает.

Вскоре мы залили все раны своей отчаявшейся жить, после нескольких месяцев трезвости, души, а в придачу у зампотыла закончилась килька, и причина, толкнувшая нас в пропасть анархии, полностью исчерпалась. Все пьянки иссякли, как их и не было. Наступили дни трезвости и душевного равновесия. На чеченских прилавках стоял невостребованный «Тройной одеколон», одеколон «Русский лес» и огуречные лосьоны. А мы, иногда заходя по разным хозяйственным нуждам на рынок, долго в сердцах материли местных жителей за то, что, окромя горячительных напитков, ни на одном из прилавков невозможно было найти нужной вещи.

Мы сидим в темноте и гремим ложками о жесть консервов, обсуждая за едой наболевшие проблемы казарменной жизни. Я травлю анекдот:

«После операции отошедший от наркоза пациент спрашивает доктора:

— Доктор, в чем дело? Я своих ног не чувствую!

— Да не беспокойтесь вы. Все нормально с вашими ногами, просто мы вам руки ампутировали».

Чеченцы ужинали раньше и сейчас без дела трутся у дороги, от скуки останавливая редкие машины. Проезжающие в них сотрудники боятся предъявлять служебные удостоверения и протягивают паспорта. Они интересуются сначала, кто мы такие, смотрят наши удостоверения, а только потом достают собственные. На этом перекрестке 21 августа боевики расстреляли шестерых милиционеров. Из некоторых машин сотрудники выходят сразу с автоматами наперевес. В тишине особенно грозно и предупреждающе гремит оружие.

Отужинав, я и Нахаленок выставляем себя на наблюдательный пост. Забравшись за обочину, мы сидим в высоких зарослях травы спинами друг к другу. Каждый наблюдает свою сторону города. Территория Нахаленка, — пролитая звездным светом дорога, — ладно и хорошо просматривается. От моего парка, с головой потонувшего во мраке, ползут напряженные обрывки разных звуков: хруст веток, лай собак, шум ветра. Слухом я улавливаю из этого каскада металлические звуки войны.

Протяжно вздыхает Нахаленок:

— Да, не посидишь тут, не помечтаешь…

Нахаленок, ко всему прочему, задолго до своего нынешнего прозвища получил вначале имя Грязная Женщина, которое было антиподом его необыкновенной опрятности и чистоплотности. Стирался он каждый божий день, едва улучал свободный момент, и не упускал ни одного случая лишний раз помыться. А поэтому и получил такое своеобразное прозвище из анекдота про чукчу, который, женившись на француженке, через месяц развелся с ней, мотивировав это следующей особенностью женского поведения: «Грязная, однако, женщина! Каждый день моется!»