Комендантский патруль - Артур Черный

Я, совсем закопошившись в поисках патронов, последним вливаюсь в нестройные цепи обороняющихся, что по кругу обнимают периметр РОВДа. Растыканные вдоль всех стен отдела, мы в который раз ждем нападения боевиков. В кромешной темноте шелестят волны негромкого ропота:

— Все лето здесь простояли. Осень уже началась, а мы как будто и не уходили. Где нападение-то?

Через холодный мрак постов плывут тусклые пятна карманных фонариков. Кто-то из руководства ходит проверять свой бесконтрольный личный состав.

Через полчаса я не выдерживаю испытания этой затеи с обороной, бросаю пост и, роняя во тьме коридора наставленные там ведра, ищу двери своего кубрика. Слоняясь из угла в угол, я думаю только об одном: что бы сожрать? Но на пустых, заставленных посудой полках, нет ни крошки. Обещанный нам начальством продпаек куда-то бесследно исчез. Приходят Сквозняк, Опер и Ара. Как эхо, они повторяют напрасные мои изыски пищи, роются в углах и перетрясают бесконечный суетой тощие кишки своих животов. Я сообщаю им:

— Нет ни черта. Сам только что все перекопал.

Ара взносит вверх руки:

— Ну, слава богу, сознался!.. И то ведь, правда!.. Чего ж мы тут после Ангары-то ищем?! После обжоры этого! Тут уже нечего нет…

Можно пойти в соседние кубрики и что-нибудь попросить. Но нам по-человечески неудобно это делать. Там не откажут. Да вряд ли у них самих больше, чем на одного-двух человек. А есть хотят и они. Мы засыпаем.

Студеная ночь ведет за собой большой обоз кровавых сновидений. Судорожно встрепенувшись и выставив на часы костлявую старуху Смерть, расползаются черные тени мятежного города.

11 сентября 2004 года. Суббота

Сегодняшней ночью план «Крепость» неожиданно получил продолжение. В половине первого в отделе раздается телефонный звонок: в здании больницы на 12-м участке засели боевики. РОВД поднимается по тревоге.

В полной экипировке мы замираем на плацу перед неожиданно допоздна засидевшимся на работе Тайдом. Заплетающимся от спирта языком (веская причина засидеться допоздна), он сообщает нам о начале боевой операции. Спотыкаясь и матерясь в кромешной тьме, начальник лично, чтобы не разбежались равнодушные и необязательные к судьбе своего отдела многие чеченцы и не улизнули обратно спать некоторые недобросовестные русские, ведет нас за ворота к КПП. Все спят на ходу и с остановкой тут же липнут к мягким высоким травам. Расползшись небольшими кучками подальше от покачивающегося на ногах Тайда, которому должность не позволяет упасть рядом со всеми, мы в полудреме ждем немногочисленное, но серьезное подкрепление — машину чеченского ОМОНа.

Единственный дежурный «уазик» отдела по приказу Тайда набивается под завязку. Из тридцати человек, что собраны в бой, на задание едут только тринадцать добровольцев. Я выжидаю крайний момент погрузки и последним прыгаю в машину, занимая первое место от дверей. В машине одни контрактники, единственный чеченец — водитель. Мы едем первыми, за спиной, не отставая, с погашенными фарами, спешит «уазик» ОМОНа.

Часть нас оцепляет больницу снаружи, а омоновцы и те, кто не занят на улице, поднимаются на этажи здания.

Я с контрактником Казахом, высоким, крепко сложенным представителем своего народа, стою на выбранной мною южной стороне больницы. Безвольный, волнующий свет ее горящих окон вываливается в туман стоящей за стенами тьмы. Первый холод осенней ночи просачивается сквозь ткань камуфляжа, греет спину. Мы настороженно косим глазами на замершую зловещую «зеленку», будто раздувшую вокруг больницы черные паруса густых своих зарослей.

Со стороны главного входа доносится шум. Выходят омоновцы. Проверка окончена, никого не нашли.

После бестолкового выезда я до 04.00, бесцельно меряя шагами неровную поверхность плаца, примеряю себя к роли часового. Обстановка в городе напряжена, и ночью на посты теперь выставляются по четыре-пять человек. От скуки мы собираемся вместе. С сидящими рядом русскими операми я вспоминаю прошлые годы службы. В основном мы говорим об армии.

На утреннем разводе нас разбивают на семь групп по шесть-восемь человек в каждой и рассылают заслонами по перекресткам города. Указание МВД республики не поддается обсуждению: держать перекрестки несколько суток подряд «до особого распоряжения».

Тайд клятвенно божится перед строем привезти на каждый пост огромный и невероятный по своим положительным качествам сухпай:

— Сейчас будет выдан… Сегодня, каждому будет привезен сухпай, чтобы никто не думал, что его бросили голодным мерзнуть на улицах!

Однако вскоре, увидев, что по привычке терпеливо сносить тяготы своей погонной доли ни один из нас не требует выдачи сухого пайка прямо сейчас, он тут же прокладывает дорогу к отступлению, неловко оговариваясь:

— Наверное, привезем…

Несолоно хлебавши мы разъезжаемся по поганым своим постам.

Мой 5-й заслон стоит на перекрестке Мусорова — Нагорная. Место тактически неудобное для ведения как боя, так и обороны. По привычке я примеряю взглядом каждый дом или канаву на возможность ведения боевых действий.

Старший заслона — Вождь. Под его руководством весь день мы неслыханно честно, в каком-то благородном порыве, деятельно и скрупулезно проверяем проезжающие машины.

При остановке одной из них вылезают пятеро пьяных молодчиков в гражданской одежде и, перебросившись парой слов с остановившим их Вождем, круто берут обстановку в свои руки, хватая того за грудки. Я, стреляя в воздух, перебегаю через дорожное полотно и, наставив автомат на толпу строптивых чеченцев, в безумной горячке жду только одного: когда кто-нибудь вытащит оружие, чтобы дать мне повод нажать на спусковой крючок. Ахиллес упирает свой ствол в самого молодого и самого дерзкого. Никто не дергается. Мигом протрезвев, они начинают неумело приносить извинения:

— Э, командир, мы же шутить хотели…

Буквально за минуту рядом оказываются невесть откуда взявшиеся около пятнадцати наших сотрудников-чеченцев. Задержанные при проверке объявляются личной охраной какого-то важного министра, они показывают удостоверения и торчащее из карманов оружие, так и не успевшее, к счастью для всех, перекочевать в руки. Конфликт улажен.

Подкрадывается темнота. В липком ее мраке мы продолжаем выборочно останавливать машины. Иногда просто сидим у обочины. Холодно и хочется есть. Через зелень парка просвечивают красные огни взлетающих от комендатуры сигнальных ракет. Высокие кроны деревьев терпеливо и до времени скрывают нас от настороженных глаз комендачей. Иначе бы нас давно обстреляли. Зачастую так и происходит. Связи между нами нет. Вряд ли кто-то из комендантских постов знает, кто сегодня несет рядом с ними службу.

Белая дорога, выныривающая из света зеленой луны… Желатиновый свет фар проходящих на скорости машин… Черное, в красных по краям разводах, небо…

По радиостанции слышны переговоры о прорыве через 30-й блокпост двух «Жигулей». Это совсем рядом отсюда. Я на пару с Ахиллесом перегораживаю дорогу сваленным стволом дерева и мотком колючей проволоки. Прыгая на колдобинах, по дороге рассыпается неровный свет двух машин. Кто-то из нашего заслона пускает вверх предупредительную очередь. Первая машина останавливается, вторая, не доехав до перегороженного места, резко сдает назад. Мы бежим к ней, на ходу стреляя в воздух. Протяжно взвизгивает и глохнет надорвавшийся мотор. Из салона выскакивают двое с оружием, которые матерят нас и обещают сейчас же перестрелять. Тут уже не до шуток. Настоящая, оправданная ситуация открыть огонь на поражение. Но разум все же предостерегает нас от необратимых последствий. Припав на колени к темноте обочин, мы грязно материмся, требуя, чтобы двое у машины бросили оружие. И наши и их автоматы очередями рубят воздух.

Мы не узнали своих пэпээсников, а те перенервничали и, решив, что попали в засаду, не назвались сразу, кто такие. Типичная ситуация войны. Кто-то поторопился, кто-то замешкался, и вот входит в этот мир чья-то неоправданная смерть.

К полночи поступает команда «Съем».

Сегодня явился на работу сам Рамзес Безобразный. Мы видим его шныряющим в темноте отдела. Его присутствие сумело до конца испоганить и так не задавшийся с утра день.

Вчерашней ночью обстреляли из гранатометов и стрелкового оружия армейский пост на перекрестке Ханкальской — Гудермесской. Пострадавших нет.

12 сентября 2004 года. Воскресенье

Тайд направляет вчерашние заслоны по тем же постам. И сегодня распаляется перед нами еще сильнее, чем вчера. Если вчера он еще хоть немного стеснялся за замыленный сухпай, то теперь вся эта мешающая делу скромность улетучилась без следа. Безумный полковник вихрем носится по плацу, отправляя оперов уголовного розыска переодеваться из камуфляжей в милицейскую форму, направо и налево раздает выговоры за отсутствие на голове кепок и фуражек: