Охота Полуночника - Ричард Зимлер

В мире, за пределами моего непосредственного окружения, тоже происходили важные события. Все мечты Наполеона о покорении Европы потерпели крах в ноябре 1812 года, когда его войска, страдая от голода и морозов, начали отступление от Москвы, столь необдуманно взятой ими. Через восемнадцать месяцев он был низвергнут, а его трон в Париже занял Людовик XVIII. Благодаря этому новое вторжение французов в Порту стало невозможным, по крайней мере, в ближайшем будущем. Теперь я отгонял от себя воспоминания о Полуночнике и Даниэле. Как и мать, я не желал больше сталкиваться с осколками прошлого.

Во время работы я жадно впитывал в себя все, чему только мог научить меня мастер Жильберто; я научился обжигать горшки и изготавливать плитки. Когда он разрешил мне создавать свои собственные эскизы, моим первым проектом стало панно на плитке с изображением сатирического наброска Гойи — обезьяны, рисующей осла. Следующие два года я перевел много его работ на плитки и даже нарисовал несколько фигур на вазах и чайниках. Затем я начал выполнять работы по своим собственным замыслам. Они были основаны на историях, которые рассказывал мне Полуночник. Мое первое панно купил Жильберто: девять квадратов, изображающих огромное белое перо, падающее в простертую руку бушмена.

Первые три года, проведенные в Англии, мама часто самыми разными способами приносила извинения, что не может вернуться домой и провести со мной какое-то время, пока я не понял то, что было очевидным уже с самого начала. На чужбине она не стала больше любить Порту, и в ближайшее время нельзя было рассчитывать на ее приезд домой. Между строк я вычитывал, что она боялась тех чувств, которые пробудились бы в ней при виде нашего дома; встреча с бабушкой Розой также бы взволновала ее.

В октябре 1812 года я спросил ее, не хочет ли она, чтобы я навестил ее, и она ответила, что каждый день скучает по мне, и мой приезд в Лондон был бы для нее настоящим счастьем. Поскольку идея добираться зимой до холодной дождливой Англии не слишком воодушевляла меня, я попросил у Жильберто разрешения поехать к ней весной на два месяца. Теперь я ничуть не стеснялся своего высокого роста и отпустил длинные волосы, подвязывая их позади черной бархатной лентой, которая, на мой взгляд, выглядела очень элегантно.

Глава 24

Для поездки в Лондон я выбрал время, когда мне должно было исполниться двадцать два года, чтобы вместе с матерью отметить свой день рождения. Я был сильно взволнован, главным образом из-за событий, которые произошли незадолго до моего отъезда.

Однажды во время прогулки я поймал на себе взгляд девушки, стоящей на балконе второго этажа. У нее были длинные черные распущенные волосы и темные сверкающие глаза. Она игриво подняла край своей ярко-синей мантильи и прикрыла им лицо, словно вуалью. Я бы легко поверил, что это — лесная колдунья эпохи Первых людей, о которой мне рассказывал Полуночник.

Прежде чем я открыл рот и спросил ее имя, она скрестила руки на груди, изящно повернулась и исчезла внутри дома. Я ждал два часа, но она больше не появилась.

На следующий вечер, когда солнце уже клонилось к закату, я снова увидел ее. Она сидела на табурете под балконом и продавала саженцы и цветочные луковицы. Она не увидела меня, поскольку была занята тем, что раскрашивала горшок в яркий оранжевый цвет. Ее волосы были связаны сзади в пучок, а на уши опускались изящные локоны.

— Добрый вечер, — любезно сказал я.

Она вздрогнула и уронила кисть прямо на юбку.

— Черт побери! Смотрите, что я из-за вас сделала!

Я был очарован тем, как она произнесла бранное слово.

— Я приношу глубокие извинения, юная леди, — сказал я, предлагая свой носовой платок, при этом изображая на своем лице обаятельную, как я надеялся, улыбку.

— Но я ведь испорчу его, — сказала она, видимо считая, что безрассудно с моей стороны делать такое предложение.

Мой ответ в течение многих лет вызывал безудержное веселье у Луны Оливейра и у мамы. Я протянул ей свой дар с еще большей искренностью и сказал:

— Я даже не буду возражать, если вы меня всего разрисуете оранжевой краской, лишь бы только чувствовать прикосновение вашей руки на своем теле.

Я до сих пор не могу понять, как мог сказать такую нелепость. Ее глаза гневно сверкнули. Она грубо отказалась от моего платка и вытерла руки о фартук.

Почувствовав себя униженным, я все же предпринял все возможное, чтобы свести разговор к более безопасной теме.

— Какой прекрасный закат! Такие чудесные розовые и золотые краски…

Услышав лишь молчание вместо ответа, я откашлялся и переместил тяжесть тела на другую ногу, — мне казалось, что в этом было что-то от благородных манер.

— Вы загораживаете мне свет, — сказала она, даже не удостаивая меня взглядом.

Поскольку солнце было позади нее, а мое тело отбрасывало тень в противоположном направлении, я подумал, что она шутит. Ободренный, я издал краткий смешок и отпустил еще одну глупую шутку.

Глядя на ее растения, я сказал:

— Интересно, а луковица тюльпана — съедобна. Некоторые говорят, что на вкус она напоминают батат, небольшой картофель. Как вы думаете, ею можно отравиться? Вероятно, в вареном виде их можно употреблять в пищу.

— Сударь, — заявила она, — если бы луковицы были ядовитыми, будьте уверены, я бы немедленно предложила вам одну из них.

Из-за ее резких слов на моих глазах выступили слезы.

— Ах, сударь, что я такого сказала, — воскликнула она.

Сгорая от стыда, я убежал прочь.

Я заперся в спальне и проклял всех женщин как дочерей Лилит, царицы демонов. Затем я разделся и принялся внимательно изучать себя в старом мамином псише. Я был слишком худощав и бледен. Я подумал, не отпустить ли мне усы, чтобы улучшить свой внешний вид.

Я заставил себя остаться дома на следующий вечер, но через день ко мне вернулся былой кураж и я осмелился снова подойти к ней. С заходом солнца я неожиданно для себя взял для нее красный платок из дамаста, который купил за небольшую цену на улице Руа-дас-Флорес. Когда она появилась на балконе и увидела меня, то на этот раз ее глаза наполнились слезами.

Я завязал два узелка на платке и бросил его на балкон. Она поймала его, а затем бросила мне свою черную мантилью.

Она накинула платок на плечи и распахнула в стороны, словно это были крылья. Затем она скрылась в доме.

На следующее утро я не мог работать из-за бессонной ночи. Попросив Жильберто о терпении, я снова направился к дому своей мучительницы, подождал, пока не пробило девять часов, и постучал в дверь. Всю ночь я готовил красивую речь для ее родителей с обращениями к философии и искусству, которые должны были произвести впечатление, но когда дверь открыл человек небольшого роста с седой бородой и длинными волосами до плеч, я только невнятно промычал приветствие.