Дорога дорог - Игорь Мороз

Глава пятая

Чилар

Тяжелый нож перерубил ветку и с силой вонзился в ствол дикой ваньги. Гиль удовлетворенно улыбнулся: уроки, преподанные ему Эмриком, начали приносить плоды. Он извлек из плотной древесины подаренный Му-Хао нож — батракал считал, что должен хоть как-то возместить ему потерю Жезла Силы — и сунул в ножны.

За время перехода через Чиларские топи умение кидать нож было далеко не единственным, чему он научился. При постройке плота Эмрик отыскал в джунглях подходящий материал и за несколько вечеров сделал большой лук, подобный тем, которыми пользуются скотоводы Солончаковых пустошей, и показал юноше несколько любопытных приемов обращения с ним. Мгал ежедневно заставлял его драться с собой на мечах, но что больше всего радовало Гиля, так это неожиданно усилившиеся у него после бурной ночи, проведенной в поселке батракалов, колдовские способности. Называть их так было, вероятно, слишком самоуверенно, однако внезапно пришедшее умение разжигать костер без огнива, предсказывать погоду и предугадывать появление хищников было, безусловно, чем-то сродни колдовскому искусству Горбии, учившего еще в деревне барра своего соплеменника врачеванию, зачаткам ясновидения и мысленному общению. Теперь Гиль без оговорок признавал, что деревенский колдун не зря выделял его из числа своих учеников, — очевидно, уже когда он провидел дар, которым наделил юношу Великий Самаат при рождении.

С каждым днем его второе, внутреннее, зрение крепло, и постепенно он приучился ему доверять. Дар этот проявлял себя нечасто, но несколько раз уже помог юноше и его товарищам избежать опасностей. Страх — одно из сильнейших человеческих чувств, и потому мозг Гиля, постоянно ожидавший неприятных сюрпризов, уготованных ему и его спутникам джунглями, удивительно чутко реагировал на подстерегавшие их опасности.

Предостережения, которые он воспринимал, не были конкретными, они напоминали тень, падавшую от наползающих на солнце облаков, с той, пожалуй, разницей, что тень эту он воспринимал не обычным, а внутренним зрением. Вот и сейчас, вкладывая нож в ножны, Гиль внезапно ощутил знакомое ему состояние сознания, каким-то образом связанное с Гатианой и его друзьями. Ощущение темноты и холода было мгновенным, но этого оказалось достаточно, чтобы он повернулся и, поправив заплечную сумку, в которую собирал лекарственные и годные для приправ травы, скорым шагом направился к реке, туда, где оставил Мгала и Эмрика.

Чем больше узнавал он своих товарищей, тем сильнее к ним привязывался. Все реже вспоминалась ему родная деревня, разгромленная Белыми дьяволами, все бледнее становились образы родных, близких и друзей. Всех их заменили ему Мгал и Эмрик, люди из чужих, незнакомых племен, отличавшиеся от него не только верой, но и цветом кожи. Хотя вопрос о том, во что же они верят и верят ли вообще, Гиль до сих пор не решил для себя окончательно. Помнится, Му-Хао, проводив их длинным, но сравнительно безопасным путем до берегов Гатианы, спросил, перед тем как распрощаться, почему все трое чужаков, пришедших из Большого мира, не боятся смерти. На основании чего батракал сделал такой вывод, Гиль узнать не удосужился, хотя он-то смерти действительно не слишком боялся, потому что верил: если умрет достойно, как подобает воину, то попадет прямо в дивные селения Самаата. А о чем еще может мечтать мужчина, рожденный в племени барра? Так Гиль и сказал Му-Хао, и нечто подобное ожидал услышать от своих друзей, но услышал совсем иное.

"Бояться боли, процесса умирания естественно для человека. Но смерть — это переход в небытие, после которого остается только бесчувственный смердящий труп, не способный испытывать ни боли, ни жалости, ни горечи утраты. Бояться можно смерти близких, без которых этот мир опустеет, — сказал Эмрик, и лицо его дрогнуло. — Собственную же смерть человек даже не сможет осознать, так стоит ли ее бояться?"

"О-хой! Ни вера, ни безверие не превратят труса в храбреца и не сделают смельчака обладателем пугливого сердца, — согласился Му-Хао, покачав головой. — Тем не менее я хотел бы услышать и тебя, Мгал".

Северянин передвинулся по стволу сваленного ветром дерева, чтобы лицо его оказалось в тени, и неторопливо произнес: "Я видел множество людей, поклонявшихся самым разным богам, и полагаю, что, будь этих богов действительно так много, они едва ли смогли бы мирно уживаться между собой. Мой учитель, Менгер, верил в то, что существует Единый Всесильный Творец, являющий разным народам различные свои образы. Но что ему, Великому и Вечному, до судеб отдельных людей, жизнь которых для него не более чем для нас жизнь мотылька-однодневки? Он ткет ковер мироздания, преследуя одному ему ведомую цель, и мы служим лишь подсобным материалом для воплощения грандиозного замысла. Одним уготована маленькая роль, другим побольше, но еще до выхода в жизнь она уже предопределена характером, способностями, целым рядом сопутствующих обстоятельств. Однако то, что каждому из нас положено — малое или большое, — равно незначительно, когда мерилом является Вечность, и потому нет смысла бояться смерти, ждущей нас в положенном месте в урочный час".

Гиль помотал головой, отгоняя внезапно нахлынувшие на него воспоминания об этом странном разговоре. Впервые он осознал, что сблизило их, казалось бы совсем непохожих: именно неумение найти себе место в том огромном и пестром мире. Он не мог представить Мгала или Эмрика городскими стражниками, охотниками, караванщиками, земледельцами. То есть они могли стать ими на время, примерить при случае ту или иную маску, одежду, жизнь, но чужая личина, несмотря на все усилия, оставалась чужой. Они были другими, и поиски маячивших где-то за горизонтом сокровищ, которые, согласно легендам, должны были в положенное время осчастливить этот мир, подходили им больше всего. И в конце концов, им хорошо вместе, а цель придает смысл их странствию. Но можно ли разом осчастливить всех? Гиль в этом сильно сомневался. Мгал рассказывал, что Дети Горы делают счастливыми тех, кто остается в недрах Гангози, но сам же при этом выражал сомнение в том, что попавшие в Гору остаются прежними людьми. Белые дьяволы и Черные Маги тоже норовят осчастливить деревни, города, целые народы сообразно своим представлениям, однако не много находится желающих принять навязанное им "счастье"…

Сквозь просветы между деревьями Гиль увидел обрывистый берег реки и ускорил шаг. Маленький костерок, разведенный друзьями у основания мощного дерева, к которому привалились два больших валуна, был почти не виден — слабая струйка белесого дыма, поднявшись локтей на двадцать, терялась в кроне гиганта, венчавшего вершину пологого утеса. Поляна, отделявшая берег от джунглей, поросла густой травой, из которой кое-где поднимались замшелые каменные глыбы — остатки фундамента некогда стоявшего тут строения.