Криминальная история христианства - Карлхайнц Дешнер

Однако не все были счастливы, меньше всего христианский мир, особенно антиохийцы Их, привыкших к роскоши и великолепию, к праздникам, играм, излишествам, сбивали с толку и разочаровывали серьезность Юлиана, его отказ от пышности, его небрежная одежда, скудные застолья, долгие ночные бдения, даже его длинная борода, возникали насмешливые песни о нем, подметные письма, а Юлиан, император, который мог бы уничтожить своих обидчиков одним кивком, отреагировал в конце концов одним сочинением-репликой — «Misopogon», «Врагу бороды» «рычанием льва против басенной мошки» — «в истории народов и царей единственный в своем роде пример» (Шатобриан).

«Это верно», — ответил Юлиан в этом удивительном, поражающем прежде всего литераторов произведении, полном иронии, печали, горечи, а также — что, казалось бы, немыслимо — насмешки над собой. «Это верно, у меня борода, которая не нравится врагам. Они утверждают, что я ничего не мог занести в рот, не проглотив пару волос. Но я хочу выдать им то, чего они еще совсем не знают я ее никогда не расчесываю, я нарочно оставляю ее растрепанной, и блохи гуляют свободно вокруг, как дичь в чаще. Что касается моей груди — она покрыта шерстью, как у обезьяны. Правда также то, что я никогда не купаюсь в розовой воде или парфюмерном молоке и я распространяю вокруг себя вызывающий тошноту запах. Это верно, что я нарочно выгляжу еще более грязным, чем киники или галилеяне. Это верно, что я небрежно одеваюсь и мои застолья бедны.

Это правда, что я большей частью довольствуюсь супом для моих солдат, что я сплю на простом матраце, который к тому же кладется на пол, и что я дни и ночи провожу в размышлении и работе.

Когда я пришел сюда, вы приняли меня как бога. Так много я не требовал. Ваш сенат доложил мне о своих заботах, и я был согласен со значительным понижением налогов. Я дал взаймы большие суммы в золоте и серебре. Я оставил каждому из вас пятую часть его будущих налогов. Большего я не смог бы сделать, если я не хотел отнять у других то, что мне не принадлежит.

Так как плохо обстояло дело с вашим снабжением, я велел добавить на мои средства пшеницу из Тира и Египта. Однако пшеница не была раздана бедным, ибо могущественные из вас оставили ее для себя и продали за тройную цену, чтобы можно было и дальше весело праздновать свои праздники. Все зто вы забыли.

Значит ли это что-нибудь для меня? Продолжайте спокойно осыпать меня своими ругательствами, которыми кормится ваша неблагодарность. Я умножаю ваше право на зто, так как я ведь себя сам обвинил. Даже больше я критику в мой адрес, в которой вы день за днем упражняетесь, еще и превзойду, ибо по своей глупости я не сразу понял обычаи вашего города. Смейтесь же. Только прочь. Смейтесь, издевайтесь надо мной, обращайтесь со мною грубо, рвите меня сверкающими белизной зубами. Я покараю вас лишь одним способом — не казнями, бичеванием, оковами, тюрьмой. Чему бы это помогло? Это не сделало бы вас лучшими. Я решил оставить Антиохию и никогда сюда не возвращаться. Я отправляюсь в Тарс.

Но как уже однажды повороту от язычества к христианству способствовала армия, так и теперь Юлиан приказал исключить из нее христиан, но натолкнулся на сопротивление. Солдаты предложили заколоть «отступника» во время смотра войск. И двух христианских офицеров, Ювентина и Максима, упомянутых «мучеников», он велел казнить.

В персидском походе, в который император отправился 5 марта 363 г из Антиохии (важнейшей военной базы Рима, со времен Констанция отсюда проводили операции против персов), положение было благоприятнее. Юлиан, без панциря, пал севернее Ктесифона у Тигра. Почему он был незащищенным? Настигло ли его вражеское копье? Действительно заблудшего собственного солдата? Никто не знал этого. Ходил даже слух, что ему воткнули копье в бок по собственному желанию, после того как он узнал о якобы безнадежном положении войска. Ливаний, с которым близко дружил Юлиан, заверяет, что то был человек, «который отказывался почитать богов». И даже античный церковный автор считает Юлиана, умершего 26 июня 363 г в полночь, на 32 — м году жизни, 20-м месяце своего правления от удара копья в печень, жертвой наемного христианского убийцы, — конечно, безупречного героя, который «совершил этот храбрый поступок по воле Бога и религии». (Персы тоже исключили из числа виновных кого-либо из своих, — они были слишком далеко, чтобы поразить императора, когда он, в центре своего войска, был смертельно ранен. «Лишь одно наверняка, — утверждает Бенуа-Мешен, — это не был перс». Однако и это не доказательно. «Но как бы там ни было, — пишет отец церкви Феодорит, — человек ли, ангел ли обнажил меч, бесспорно, что в данном случае он действовал как слуга божественной воли».

Христиане, проповедники любви к врагу, а также учения, что всякое начальство идет от Бога, праздновали, однако, смерть императора публичными зваными обедами, танцевальными представлениями в церквах, капеллах мучеников, театрах Антиохии, городе, по Эрнесту Ренану, — «фокусников, шарлатанов, актеров, магов, чудодеев, ведьм, лживых священников». Они тотчас уничтожили созданный незадолго до смерти памфлет Юлиана «Против галилеян» — три книги, против которых и 50 лет спустя учитель церкви Кирилл многословно ополчился. «Рrо saneta Christianorum religione adversus libros athei Juliani», 30 книг, от которых сохранились лишь первые десять в греческом оригинале, десять других в греческих и сирийских фрагментах Естественно, у епископа вроде Кирилла абсолютно отвергавшего философию, возможно, даже хотевшего запретить ее преподавание, не было никакого желания вникать в мысли Юлиана Речь для него шла «лишь о том, чтобы энергично с ним покончить» (Жоссар). Христиане уничтожили также все книги, изображавшие Юлиана, а также все скудные надписи, напоминавшие о его победах. Все средства были хороши, чтобы стереть его имя из памяти людей.

При жизни Юлиана торжествующие учителя церкви молчали, никто не осмеливался на открытое сопротивление. Сразу после его смерти и еще долго после — набрасывались на него. И в то время как сам Августин по меньшей мере признавал (наряду с коварством, конечно) и «необыкновенную одаренность», Иоанн Хризостом утверждал, что «мы все пребывали в опасности для жизни», более того, что Юлиан приказывал убивать и приносить в жертву детей, — это же сей святой mutatis mutandis[155] говорит и о евреях. Григорий Нисский тоже швырнул императору в гроб пару яростных выступлений, — доведенные до гротеска карикатуры, — в которых он поносил умершего как насквозь скверного, как орудие дьявола, «свинья, валяющаяся в грязи» «В нем объединялись все пороки, измена Иеровама, идолопоклонство Ахава, жестокость фараона, храмооскверняющее убеждение Невукаднецара. И все эти пороки соединилось в не имеющей себе равных греховности».

Св. Ефрем, чьи пропитанные ненавистью триумфальные тирады теперь распевали в церквах Эдессы, конечно же, разразился целым посланием против «Юлиана Отступника», «языческого императора», для него — «одержимого», «тирана», «богохульника», «проклятого», «священника идолов», «Его тщеславие увлекло к приносящему смерть копью», «копью справедливости», которое разорвало «набитое туманными пророчествами его колдунов тело», чтобы отправить его «в ад». И ужо будут разорваны в клочья все приверженцы язычества «Галилеяне отсеют паству колдунов и отправят волкам в пустыню, галилейская же паства укрепит и заполнит мир» Учитель церкви Ефрем даже лжет, будто Юлиан отдал персам Нисибис, «чтобы его бесчестие продолжалось».

В действительности крепость Нисибию (Нюсайбин) сдал персам Иовиан, христианский преемник Юлиана. Равно как и крепость Сингара (Синжар), обе — ключевые римские посты. Отдал Иовиан тогда и пять пограничных провинций по другую сторону Тигра, завоеванных Максимианом и Диоклетианом в 297 г, а при своем отступлении от стыда за свое предательство Нисибии не осмелился ночевать в городе. Он разбил свой лагерь перед его воротами и наблюдал на следующий день вместе со своей армией, как высокопоставленный вражеский офицер вошел в Нисибию и поднял персидское знамя над крепостью. Учитель же церкви Ефрем вышел из ворот, чтобы полюбоваться мертвым телом императора Юлиана (набальзамированное, оно было перенесено войсками и потом предано земле, несколько в стороне от Тарса, где Юлиан хотел обосноваться после победы над персами, на римской дороге к перевалам через Таурус, напротив могилы императора Максимилиана Дайа Св. Ефрем вглядывался в мертвого государя и писал.

«Я шел, мои братья, и приблизился к трупу нечистого Я стоял над ним и насмехался над его язычеством».

К Антиюлиане Ефрема относятся четыре многострофные песни. «Против императора Юлиана, ставшего язычником, против лжеучений и против евреев. На мелодию «Держитесь правды!».

Юлиан в этом продукте (с возвратным стихом для хора «Слава тому, кто его уничтожил и всех детей заблуждения поверг в траур») превращен в дьявола как отвратительный сластолюбец, хотя Аммиан справедливо воздает славу его нравственной чистоте. Его обзывают колдуном, магом, лжецом, чертом, злодеем, тираном, волком, бараном. Уже в затакте первой песни святой поет. «При его взгляде ликовали дикие звери, волки выступали на его стороне и даже шакалы поднимали радостный вой» Пятая строфа начинается «Тогда забродили нечистоты и вынесли змей любой величины и червей всякого рода» Пятнадцатая строка обнаруживает мучительно обрезанное, черно-белое зрение не только этого учителя церкви, но (все во всем) его церкви «Так как только церковь была целиком против него, так же как, наоборот, он и его приверженцы были против нее.