Восхождение самозваного принца - Роберт Сальваторе

Юный рейнджер не почивал на лаврах. Он по-прежнему настойчиво искал любой повод, чтобы заявить о себе. Каждую ночь он отправлялся к Оракулу. Как всегда, он видел в зеркале закутанную в плащ фигуру, снова и снова этот неведомый призрак внушал Эйдриану, что его жизненное предназначение — власть над людьми, и побуждал его двигаться дальше.

Юноша часто возвращался в мыслях к сражению с разбойниками. Тогда случилось нечто особенное: он впервые пролил кровь. Человеческую кровь. Эйдриан убил людей, и это событие подвело черту под его прежней жизнью. Сколько бы он ни твердил себе, что едва ли кто-то более заслуживал суровой кары, нежели головорезы-разбойники, все равно этот груз еще долго давил на него. Какое-то время юноша даже намеревался вернуть меч Румпара на прежнее место и жить дальше как обычный крестьянин или охотник.

Внутренняя борьба совести и житейского прагматизма продолжалась не одну неделю, разрывая все существо Эйдриана. И вновь Оракул помог ему разобраться в своих мыслях, подсказал, что таков путь героя в этом мире, зачастую жестоком и беспощадном. Когда его чувства улеглись и он признал, что действовал правильно, когда понял, что сражение является неотъемлемой частью избранного им образа жизни, а достаточно ранняя смерть — неизбежная плата за появление на свет в облике человека, юный рейнджер уже с улыбкой вспоминал о той схватке.

Иными словами, Эйдриан перестал терзаться угрызениями совести по поводу своей повинности в смерти других людей. Это было самым важным результатом сражения с разбойниками, и юноша принял его, прекрасно сознавая, что на этом он не остановится. Но ни сам Эйдриан, ни другие, видевшие в нем героя, даже не подозревали, какая и в самом деле важная черта подведена в жизни Ночного Ястреба.

Достаточно было взглянуть на небосклон, чтобы заметить первые признаки зимы. Ее наступление не радовало Маркало Де'Уннеро. Совсем не радовало. Зима заставит больше времени проводить внутри дома, больше общаться с ничтожными обитателями этой жалкой деревни. А они, глупо улыбаясь, хлопотали, занимались своими повседневными делами с таким видом, будто от этого зависела судьба всего остального мира.

Заготавливали дрова, сжигали в своих очагах и опять заготавливали.

Варили пищу, съедали ее и снова варили.

По мнению Де'Уннеро, они с таким же успехом могли бы проложить дорогу вокруг своей деревни и бегать по ней — час за часом, день за днем. Впрочем, это, на его взгляд, было куда более полезным занятием, поскольку бег укреплял телесные силы хоть каким-то движением вперед, способным подтолкнуть к более осмысленному существованию. Жизнь же обитателей Туберова Ручья была гораздо бессмысленнее бега по кругу. Это было даже не существование, а прозябание.

Сколько лет подряд и он сам прозябает так! Он, знавший совсем другую жизнь!

В то утро с неба сыпал мелкий холодный дождь. Де'Уннеро вместе с тремя жителями деревни чинил крышу. Обыкновенную крышу обыкновенной хижины. Починка, под стать строению, тоже была несложной. Де'Уннеро знал: через какое-то время и эту крышу, и все остальные придется чинить снова. Потом еще раз и еще. И так — пока каждый из жителей деревни не состарится и не умрет. А после них эти же крыши будут чинить их дети и внуки. И у каждого на лице будет блуждать такая же глупая улыбка — отражение собственного ничтожества и прозябания. И все они будут считать это ничтожное прозябание единственно возможной жизнью.

— Угораздило же меня родиться на свет с мозгами, — пробормотал Де'Уннеро.

Деревенский парень, работавший невдалеке от него, услышал эти слова. Он удивленно покосился на бывшего монаха, но ничего не ответил. Еще через минуту парень вообще забыл об услышанном.

— Лучшего ответа мне от тебя не дождаться, — сказал Де'Уннеро, глядя на него в упор.

Застонав от досады, он швырнул вниз молоток, и тот с каким-то змеиным шипением приземлился в груду пожухлых листьев.

— Так и молоток сломать недолго! — крикнул Де'Уннеро один из троих работников, мнящий себя кем-то вроде надсмотрщика.

— Велика важность. Сделаем другой, — огрызнулся в ответ бывший монах. — А когда он сломается, сделаем третий, потом десятый и будем еще более довольны собой, чем прежде.

— Что за чушь ты мелешь? — угрюмо спросил самозваный надсмотрщик.

— Способные видеть истинное положение вещей обречены на… — начал было Де'Уннеро, но потом плюнул, огляделся по сторонам и взмахнул руками. — Обречены… обречены на это! — выкрикнул он и, спрыгнув с низкой крыши, побежал по чавкающей грязи, покрывающей двор.

Первой мыслью Де'Уннеро было броситься к Садье и силой овладеть ею.

Однако что-то его остановило. Недавно маленькая певица сказала, что хотела бы завести ребенка, ребенка от Де'Уннеро. Она находилась в самом расцвете детородного возраста. Бывший монах довольно спокойно отнесся к ее желанию… пока как будто заново не увидел окружавшую их жизнь. Кого они могут вырастить, прозябая в этой дыре?

Церковь Абеля рисовала ад местом, где жарко пылает огонь, удушливо пахнет серой и где злобные чудовища мучают и терзают души грешников. Де'Уннеро же все больше склонялся к мысли, что ад подобен такому вот Туберову Ручью, где все дни похожи один на другой в своей безнадежности и бессмысленности.

В поисках выхода из этого состояния бывший монах бросился в лес, ломая на своем пути все ветки, до которых мог дотянуться. Задержавшись возле невысокого высохшего дерева, Де'Уннеро вспомнил боевые приемы, которым в совершенстве овладел в Санта-Мир-Абель. Его руки и ноги безостановочно двигались, напоминая ветряные мельницы. В считанные секунды мертвое дерево было разнесено в щепки и вырвано из земли.

Но даже это не принесло удовлетворения. Де'Уннеро направился дальше. Он попробовал петь, думая, что это успокоит его, как успокаивала музыка Садьи. Но в мозгу зазвучала совсем другая музыка — те самые демонические звуки, которыми певица выманивала тигра наружу. Поначалу бывший монах пытался заглушить их, изгнать из своего сознания, опасаясь, что его возбуждение может пробудить зверя.

Но именно это состояние заставляло мозг Де'Уннеро воспроизводить зловещую музыку. Он чувствовал, как его неодолимо влечет к этим гнусавым, леденящим душу звукам.

Не прошло и нескольких минут, а бывший монах уже мчался на четырех лапах, оставляя позади клочья разодранной одежды. Если бы он убил оленя, это дало бы выход его гневу. Если бы на его пути попался медведь, схватка с ним погасила бы его ярость.

Но судьба столкнула Де'Уннеро с двумя деревенскими охотниками, возвращавшимися после успешной охоты. Они несли на шесте добытого оленя, оставляя на земле капли оленьей крови.