История и повседневность в жизни агента пяти разведок Эдуарда Розенбаума: монография - Валерий Черепица

После ареста большинства членов СПП в г. Лиде Розенбаум еще некоторое время оставался на воле, и только когда органам НКВД стали известны факты его сотрудничества с немецкой разведкой, было принято решение о его аресте. В собственноручных его показаниях от 28 декабря 1940 года об этом написано так: «Арестован я был с 1-го на 2-е ноября 1940 г. в райотделе НКВД в городе Лиде, а в Барановичи отвезен 2 ноября под вечер, где ночью со 2-го на 3-е ноября был посажен в камеру № 9 при следственной тюрьме Барановичского облотдела НКВД, сразу после допроса, на котором я подтвердил свои показания, данные мною начальнику райотдела НКВД в Лиде». В постановлении о его аресте от 4 ноября 1940 года по этому поводу было зафиксировано, что «Розенбаум достаточно изобличается в принадлежности к агентам немецкой разведки, в чем он сознался на допросе — 1 ноября 1940 г.». В постановлении об избрании меры пресечения в форме содержания под стражей написано, что «Розенбаум Э.Э. подозревается в преступлениях, предусмотренных статьей 68, п. «а», УК БССР». 5 ноября 1940 года сотрудники НКВД получили ордер для производства обыска и ареста гр-на Розенбаума Эдуарда Эдуардовича, проживающего в г. Лиде, ул. Гористая, 3». Некоторая разница в трактовке факта ареста Розенбаума (по срокам) и со стороны органов внутренних дел скорее отражала саму его процедуру, чем реальное состояние вещей.

После признания в своих связях с немецкой разведкой Розенбаум понял, что совершил грубый просчет, но как правильнее поступить в этой ситуации, он не знал. Свою полнейшую беспомощность в тот момент он отразил в собственноручных показаниях: «Сейчас не помню точно, какого именно дня, вернувшись с допроса, я заявил сидевшим со мной арестованным Морозу, Боберу, Колодинскому, Хиро, Демидовичу, Яроцкому и Кошкуревичу, что обвиняюсь в шпионаже и не знаю, как из этого дела выкрутиться, на что сокамерники мне сказали: «На следующем допросе откажитесь от своих показаний, признайте их ложными». Так я и поступил на следующем допросе, после чего мне было предъявлено обвинение по 68 статье и дано подписать постановление о содержании меня под стражей, а 1 9 ноября вечером я был отправлен в Минск, где нахожусь по сие время во внутренней тюрьме при НКВД БССР в камере для подследственных № 16. Колодзинский, Мороз, Бобер и Кошкуревич спровоцировали меня на отказ от ранее данных мною показаний в Лиде и Барановичах, что я необдуманно и сделал на следующем допросе. Сейчас же я хочу заявить, что данные мною показания в Лиде и Барановичах являются правильными, отражающими реальную действительность».

Сделанное признание достаточно убедительно отражает всю сложность тогдашнего психологического состояния Розенбаума: страх и растерянность в атмосфере приближавшейся расплаты за содеянное в буквальном смысле лишали его рассудка, вынуждали его бросаться в крайности. Подтверждением этому может служить агентурное сообщение источника «Морозова» (Мороз), переданное органам следствия 15 ноября 1940 года: «Когда в камеру № 9, в которой я находился, прибыл из Лиды старик по фамилии Розенбаум, то мы спросили у него, за что его сюда посадили. Так он первоначально ответил, что сам не знает за что, но потом, услышав, что мы разговариваем по-польски, спросил: «Вы поляки?». А мы ответили: «Да». После этого он приободрился и сказал: «Слава Богу, что хоть посадили между своих людей». Стал говорить ему, что сидим мы тут за партизанку, и что у меня забрали спрятанные 20 винтовок и 400 патронов. Все это он выслушал молча, а на другой день признался, что сидит за шпионаж в пользу немцев и поляков. Потом стал рассказывать, что он сын адмирала русского флота; отец его был немец, а мать — полька. Родители имели три имения: одно в Каменец-Подольской губернии в 1500 десятин, второе в Киевской губернии в 2500 десятин и третье — где-то в Латвии. Про себя говорил, что он до революции был капитаном русского флота, затем, чтобы спастись, служил красным, от них бежал к генералу Деникину, после чего уже служил в польской армии, на речном военном флоте. Около Мозыря, где были захвачены в плен советские пароходы, он собственноручно расстреливал большевиков. Мы спрашивали: «За что же вы пленных расстреливали?». А он: «Я эту сволочь не перевариваю. Мстил и буду мстить им до гроба своей жизни. Они, эти сволочи, как заняли наше имение, не только его грабили, но и заставляли мою мать голой танцевать перед ними, а брата, который был ксендзом, расстреляли. Но и я их наклал под Киевом на реке Днепре в 1919 и 1920 году. Тогда я хорошо посчитался с ними. Командором польской флотилии я служил до 1927 года, потом подался на эмеритуру, пенсия была хорошей (800 злотых). Одновременно служил против Советов и коммунизма в политразведке, а для отвода глаз — в ипотеке. В душе же я всегда был идейным народовцем. Когда пришли Советы, удрать из Лиды не успел и стал маскироваться, а 1 2 февраля 1940 года установил контакт с членом советско-германской смешанной комиссии, сказав, что хочу уехать к сыну, в Конго, через Германию, но такое право надо было заслужить, а потому согласился сотрудничать с немецкой разведкой. Я обещал немцам, что когда Германия будет организовывать польский легион для деятельности в Белоруссии и в тылах Красной Армии, то я смогу им быть полезным. Я стал давать немцам сведения о расположении и движении красных войск в городе Лиде. Вместе со мной хорошо работал один ксендз…». Фамилии этого ксендза я не запомнил. После рассказа Розенбаума все мы, сидевшие в 9-й камере (Колодинский, Кашкуевич, инженер из Барановичей, и Бобер — бывший офицер австрийской и польской армий) стали уговаривать его отказаться от шпионажа и сознаться лишь в том, что он был в прошлом царским и польским офицером». Источник «Морозов» приложил к своему донесению небольшой клочок бумаги, переданный ему Розенбаумом. На нем простым карандашом последний написал адрес своего сына от первого брака, проживавшего в Конго, наивно надеясь, вероятно, установить с ним связь. Ныне на этой бумажке можно прочесть лишь — «Конgo, Веlgie Elizaвеt willе…», далее следует что-то неразборчивое.

Протоколы допросов Розенбаума также отразили его непоследовательность в даче показаний, а следовательно, желание любым путем уйти от грозившей ему высшей меры наказания. Между тем 16 ноября 1940 года сотрудники следственной части УНКВД по Барановичской области, рассмотрев все материалы по обвинению Эдуарда Эдуардовича Розенбаума по ст.68, п. «а», УК БССР, нашли, что «в своей принадлежности к агентам немецкой разведки Розенбаум сознался, но дает по этому вопросу разноречивые показания, что вызывает необходимость более углубленного продолжения следствия. На основании распоряжения наркома внутренних дел БССР Л.Цанавы следствие постановило материалы по делу Розенбаума направить в распоряжение 2-го отдела УГБ НКВД БССР, а самого обвиняемого немедленно этапировать в тюрьму № 1 г. Минска. для дальнейшего содержания под стражей. Такая спешка органов госбезопасности обусловливалась прежде всего тем, что по делу необходимо было провести еще ряд следственно-оперативных мероприятий с целью выявления агентуры немецкой разведки, участников СПП, оружия, ему принадлежащего, установления места нахождения лиц, проходящих по показаниям как агенты царской охранки, но срок ведения следствия и содержания под стражей (6 сентября 1941 года) уже истекал, поэтому в соответствии с законом было возбуждено ходатайство перед прокурором пограничных и внутренних войск НКВД о продлении срока ведения следствия и содержания под стражей Розенбаума еще на один месяц, т. е. до 6 февраля 1941 года. Еще через месяц, 5 марта, ему было предоставлено под расписку постановление о привлечении его к ответственности в качестве обвиняемого по 64, 68, 74, 76 и 137 статьям УК БССР. 7 марта ранее предъявленная ст.137 была исключена из дела как не соответствующая составу преступления и заменена на ст.69 УК БССР. На заданный Розенбауму вопрос: «Признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?», он ответил: «В предъявленном обвинении виновным признаю себя полностью. Я являлся агентом бывшей царской охранки и польской политполиции, по заданию которых проводил шпионско-провокаторскую деятельность. Также до последнего времени был агентом немецкой разведки, по заданию которой на территории бывшей Польши проводил шпионскую деятельность. С установлением Советской власти на территории Западной Белоруссии и Украины передал немецкой разведке ряд шпионских сведений. Был участником контрреволюционной повстанческой организации «Союз польских патриотов», входил в штаб этой организации. Будучи связанным с органами НКВД, в контрреволюционных целях последние провоцировал, сообщал им провокационно-клеветнические материалы на ряд людей, которые мне не были известны как участники контрреволюционной организации СИП».

1 апреля 1941 года в связи с тем, что Розенбаум продолжал писать собственноручные показания, по которым его необходимо было еще допрашивать, следственные органы возбудили ходатайство о продлении срока ведения следствия и содержания обвиняемого под стражей еще на один месяц, т. е. до 6 мая названного года. Наконец, к 1 5 мая предварительное следствие по делу было признано законченным, и Розенбаум, ознакомившись с двумя томами следственных материалов на 61 9 страницах, вынужден был подписать протокол об окончании следствия: «Дополнить материалы следствия более ничем не могу». В ходе ознакомления с материалами он был приятно поражен тем, с какой скрупулезностью проверялись следствием те или иные его показания. В частности, он с большим интересом ознакомился с выписками из кратких биографий, сделанными сотрудниками Государственного архива революции РСФСР, на ряд офицеров корпуса жандармов (Николая Николаевича Кулябко, рожд.23 мая 1873 года; Федора Николаевича Оже-де-Ранкура, рожд. 7 сентября 1869 года; Александра Владимировича Розмарицу, рожд. 23 июня 1896 года и др.), упомянутых в его следственном деле. 25 мая 1941 года нарком госбезопасности БССР Л.Цанава утвердил обвинительное заключение по следственному делу Розенбаума под № 78080, затем к нему были приложены все накопившиеся материалы по делу, личные документы обвиняемого, после чего вся документация была направлена на рассмотрение Военного трибунала пограничных и внутренних войск НКВД Белорусского округа. К этому времени здоровье Эдуарда Розенбаума оказалось крайне ослабленным. Тюремный медосмотр заключенного в конце мая выявил у него туберкулез легких и склероз сердца. Тем не менее врачом минской тюрьмы № 1 было решено, что он «годен к легкому труду». Вряд ли, конечно, обвиняемый привлекался к каким-либо работам, ибо о третьем продлении следствия не могло уже быть и речи, но такое решение принималось.