Рентген строгого режима - Олег Боровский

– Палочки в мокроте? Немедленно в Сангородок!

В таких обстоятельствах мне всегда становилась жутко, власть неумолима, никаких сантиментов, и я всегда вспоминал железные скрижали: «революционная необходимость и революционное правосознание». В лагерь Саркисян больше не вернулся, и мы ничего не знали о его дальнейшей судьбе. Я, честно говоря, думал, что дела его плохи... Но не прошло и семи лет, как мы с Георгием Аркадьевичем уселись за праздничный стол в моей квартире в Москве и чокнулись коньячком за «все хорошее» и за все, что «было и не было»...

В общем, одно место в Проектной конторе освободилось, но и желающих сесть на это место оказалось более чем достаточно. Подумав, я решил, что это кресло скорее всего подойдет Евгению Александровичу. Это избавило бы его от инвалидной команды, и, благодаря своему характеру и высокому чувству ответственности, Эминов должен хорошо вписаться в коллектив проектировщиков, и именно на месте Саркисяна, так как был научным работником и чертить не умел. Я пошел к Николаю Григорьевичу Рахмелю, начальнику филиала Проектной конторы, с которым был в великолепных отношениях, с просьбой взять Эминова на работу. Рахмель к моей просьбе отнесся с вниманием, спросил только: «А Эминов не стукач?» Потом сказал, что подумает. В общем, Эминов прямо из стационара попал в Проектную контору на должность заведующего канцелярией. С первых же дней работы в конторе все стали называть Эминова «министром», он в этом деле и впрямь был как министр – всегда спокойный, предельно выдержанный, неизменно вежливый, он просто излучал какую-то несгибаемую волю и силу духа. Я часто думал, что как было бы хорошо, если бы настоящие наши министры хоть в чем-то были похожи на Евгения Александровича... В больнице Эминов все же поправился, от палки отказался и твердо держался на ногах. Не прошло и месяца, как «министр» отлично вписался в Проектную контору, завоевал непререкаемый авторитет и пробыл на этой должности до самого своего освобождения и реабилитации в 1956 году. С первого дня работы в конторе Женя Эминов стал и моим самым близким другом в лагере и потом в Москве. Частенько он заходил ко мне в кабинет – лагерный оазис, как его называли все мои друзья, – поболтать о том о сем. Как-то раз он, скупыми словами, рассказал о своей судьбе, судьбе советского человека, попавшего в лапы молоха войны.

Невероятная судьба... человек из легенды... В августе 1941 года Эминов, в чине майора, был тяжело ранен в живот и угодил в плен. Немецкие специалисты узнав, что к ним попал крупный инженер-нефтяник и в надежде, что скоро кавказская нефть попадет им в руки, стали добиваться согласия сотрудничать с ними, но Эминов, верный присяге и воинскому долгу, несмотря на настойчивые уговоры немецких специалистов-нефтяников, наотрез отказался. Немцы были поражены и, решив, что Эминов – фанатик-коммунист, вместе с другими советскими офицерами направили в Бухенвальд, потом перевели в Освенцим, и наконец на самое дно преисподней – в лагерь Дора, где Вернер фон Браун изготавливал летающие снаряды ФАУ-2 – предвестники космических ракет... Освенцим оставил Эминову на руке память о себе: синий номер – 188039. Что Освенцим оставил в его душе, Эминов никогда не говорил. Много лет спустя Женя напишет книгу «Смерть не самое страшное», получит за нее гонорар, но книга напечатана не будет... Поражала сила духа Эминова, сумевшего пройти три лагеря смерти и не потерять ни человеческого достоинства, ни чувства юмора и остаться в живых. И никого из нас не поражало, что за верность присяге и воинскому долгу следователь МГБ врубил Эминову двадцать пять лет лагерей для особо опасных политических преступников. Тут для следователя все было ясно: выжил, гад, – значит, продавал наших и еще, конечно, американцами завербован, ведь они освободили-то? То-то и оно!

Помню, как-то простой солдат-пленяга бесхитростно рассказал мне про следствие. Следователь МГБ так прямо ему и заявил: «Ты утверждаешь, что сам вернулся на Родину. Да кто тебе, дураку, поверит, что ты добровольно вернулся к нам? Ясно, что тебя завербовали!»

Для текущих нужд рентгеновского кабинета мне постоянно требовалась писчая бумага – для журналов регистрации больных, для бланков рентгеновских заключений, но где я мог взять бумагу? Единственное место – филиал Проектной конторы, и я частенько просил Миру припрятать для меня пачечку. Но когда главным хозяином всей канцелярии конторы стал дорогой Евгений Александрович, я решил: что-что, а уж бумагой я буду обеспечен до конца срока и Мирочку мне затруднять больше не придется. А не тут-то было! Эминов был железный «министр». Как сейчас вижу – сидит за своим столом красивый и строгий Эминов, неподалеку от него работают две комсомолки-копировальщицы – Маша Буторина и Надя Ларионова, формально они числятся у Эминова в подчинении, он их нагружает работой, выписывает сдельную зарплату и вообще руководит ими.

– Мне бы писчей бумажки, дорогой Евгений Александрович, – начинаю я вкрадчиво.

– Конечно-конечно, Олег Борисович, о чем разговор, но, понимаете, с бумагой сейчас трудно, так что много дать не могу, вот возьмите, – и протягивает мне стопочку из двадцати листиков. Обескураженный, я не нахожу слов...

В этот момент Эминова вызывает зачем-то Рахмель, и я остаюсь наедине с Машей и Надей. Маша быстро распахивает шкаф, в котором хранятся канцелярские сокровища, и вручает мне стопку бумаги толщиной сантиметров десять. Без промедления прячу бумагу под бушлат, и был таков... Естественно, что за эту порцию бумаги я Евгения Александровича уже не благодарил...

Иногда мы собирались в моем кабинете небольшой компанией, обсуждали нашу жизнь, перспективы, и, надо честно признаться, будущее нам рисовалось в весьма мрачном свете. Правда, нельзя было утверждать, что режим в лагере со временем ужесточался, но и послаблений мы тоже не чувствовали. Была железная стабильность, и это было самое страшное – никакого просвета, а ведь впереди еще двадцать лет. С ума можно сойти от одной мысли. Сталин, сволочь, жил себе да и жил, пил, говорят, хорошо и жрал шашлыки от пуза, разъезжал по своим дачам-дворцам, их у него было больше, чем у всех царей вместе взятых: в Москве две, в Сочи, на Валдае, в Боржоми, а еще Холодная Речка, Озеро Рица, Сухуми, Батуми... И ничего его не брало. Мы приходили в ужас от мысли, что он будет жить до ста лет...

Как-то Мира принесла мне большой апельсин, и мы втроем – Эминов, Раскин и я – долго молча рассматривали оранжевую ослепительную красоту, мы ее так давно не видели... Потом я осторожно острым ножом разрезал плод на три части, и мы не спеша, чтобы продлить удовольствие, съели каждый свою порцию, вместе с кожурой...

Случались у нас в лагере и происшествия, которые затрагивали всех, и было интересно наблюдать, как зыки реагируют по-разному, в зависимости от характера и умственного развития... Начальником надзорслужбы лагеря был у нас много лет сержант Гладышев. По природе своей он не был злобным или мстительным, но глуп был совершенно феноменально. Меленького росточка, толстый, с короткой бычьей шеей, он весьма усердно исполнял свой служебный долг – следил за порядком и дисциплиной в лагере. Мы все Гладышева не терпели за его тупую дотошность и въедливость. За титаническое самоуважение мы прозвали его «генерал-сержант», и эта кличка прилипла к нему намертво до конца его службы. Меня Гладышев тоже не обходил вниманием: зайдет в кабинет, ощупает своими поросячьими глазками все углы, правда, руками ничего не трогает и тумбочки не шмонает, но в бараках любил производить шмоны сам, причем вытряхивал все имущество зыков на пол и ощупывал каждую тряпочку. Как-то он шмонал комнату, где жили фельдшера санчасти, и, вытряхивая очередную тумбочку, обнаружил в ней старые тапочки, дырявые кальсоны, остатки носков и куски черствого хлеба.

– Ай-яй-яй, – произнес укоризненно генерал-сержант, – а еще медицин!

Фельдшер хирургии Мишка Дециг не знал, что ему делать – просить прощения или расхохотаться.

Однажды на вечерней поверке в бараке Проектной конторы Гладышев лично произвел перекличку по карточкам и вдруг изрек:

– В этом году лета вам не будет!

Все озадаченно молчали. Самый отчаянный смельчак и бригадир проектировщиков Г. А. Саркисян спросил с невинным видом:

– Гражданин начальник! Вы что, прикажете и снегу не таять?

– Нет, снег тут ни при чем, я просто прикажу летних штанов вам не выдавать, если, конечно, будете плохо себя вести, – добавил сержант, подумав.

Как-то Гладышев зашел в КВЧ, когда наша самодеятельность готовилась к очередному концерту, и стал смотреть, как играет на аккордеоне слепой музыкант Николай Кудрявцев, и вдруг спрашивает его:

– Интересно, сколько стоит твой баламутовый кордион?

Так и пошло по лагерю – баламутовый кордион... Но пришел черный день и для генерал-сержанта. Как-то привезли в лагерь новую партию заключенных и разместили в специальный пересыльный барак, расположенный неподалеку от нашей санчасти. По лагерю тотчас распространился слух, что среди новеньких есть один американец, здоровенный малый, он будто бы служил в американской полиции в западном секторе Берлина, и наши «деятели» его выкрали, осудили и привезли в Воркуту. Случаи «кражи» западных граждан бывали нередкими, мы поэтому не удивились появлению американца в нашем лагере. Гладышев, обходя «дозором» лагерь, зашел и в пересыльный барак, дневальный барака, как полагается, рявкнул громовым голосом: «Внимание!» Все сразу же должны были встать и есть глазами начальство, что все и сделали, кроме американца. Во-первых, он не понял команды, а во-вторых, еще не был приучен вставать неизвестно зачем и неизвестно перед кем. В общем, он как лежал, так и продолжал лежать. Генерал-сержант этого перенести не мог, конечно, и, подойдя к нарушителю, заорал уже сам: