Остров живых - Николай Берг

С удивлением обнаруживаю, что не слышу стрельбы. Шумит огонь за дверью, потрескивает что-то, мелодично сыплются стекла (наверное, и на втором этаже полопались), но стрельбы нет. Вообще.

– Слышь, медицина, я оглох или пальбы нет? – доносится с пола.

– Я тоже не слышу, – отзывается Тимур.

– Молодой! Помоги достать отсюда… Да осторожнее, зараза! И давай за водой лезь!

– Готт – Копылу. Готт – Копылу…

Снизу доносится искаженный рацией голос. Узнаю Ремера.

– Уф! Обстановка? – спрашивает он.

– Сносная. Что снаружи? – уточняю я.

– Порядок. Вы где?

– В заднице. Жилуха горит.

– Понял. Будем думать.

– Понял. Ждем.

Каюсь, связал я Молчуну ноги и руки. «Лягушку» пристроил другому. От промедола раненый не отказался, но колоть мне не дал, ампулу прибрал себе в карман. Интересное кино.

– Я себе уже вколол. Было у нас с собой.

– Неплохо живете, однако.

Рация опять оживает.

– Копыл – Готту.

– Слушаю.

– Этот хитрый, не могу его понять вообще. Он по-русски говорит или на своем толкует?

Раненый, не отрываясь от рации, спрашивает:

– Твоего приятеля не понять. Он вроде по-русски говорил?

– Ну говорил. Но он вообще полиглот.

– Давай связывайся с ним.

Наверное, от испуга, но мне удается вызвать Ильяса сразу.

И он сразу отзывается, злым неприятным голосом:

– Еехахые ухахи! Э хохихаюх!

– Друг, что с тобой? Ты по-каковски говоришь?

– Хха-хухххи! Хухы хыхыххо! Хехеххнихе!

Убедительно говорит, знакомо так выходит. Я ж не буду толковать ребятам, что после очередной идиотской рекламы убогого пива «Блинское» (там, где болван на танцполе с размаху засаживает себе бутылку с «Блинским» в пасть и изображает, пия из нее, трубача-пионера) сразу же по городу прокатилась волна одинаковых травм – подражатели ес-с-сно засаживали спьяну себе бутылкой в зубы, и передние зубы ломались и вылетали. Вот именно как Ильяс они и говорили при осмотре. Ну и педиатрическая практика, конечно, тут в помощь, наслушался фефектов фикции от фефочек.

– Я тебе сочувствую. Все понял. Говоришь по-русски, выбило передние зубы. Эти оханные чудаки тебя не понимают. Я тебя понимаю.

Совершенно предсказуемо присутствующие хренеют. Так рождаются легенды.

Так, где моя тога Скромного, но Великого? Да за дверью, где ж еще.

– Я могу говорить?

– Аха! Ох!

– Сидим в сортире горящей квартиры. Сами не вылезем.

– Хехы?

– Мы с новеньким. Совершенно. Двое, как Вовка второго января.

– Хэ хеххеее?

– Кэп где-то наверху.

Дальнейшая тирада не поддается описанию, но я легко понимаю, что речь идет о том, что пожарной команды у Ильяса в кармане нет. И за пазухой тоже.

– В пределах видимости магазин. Машины опять же. Должны быть огнетушители, – говорит Ремер.

Перевожу ответ Ильяса, который не в восторге от предложенного и требует, чтобы Ремер спустился к нему на помощь, а не сидел там как горный орел. Ремер сообщает, что из-за горящей внизу квартиры вылезти на лестницу невозможно, и он сам отсиживается в квартире наверху. Не уверен, что ответную тираду надо переводить, но все же перевожу.

Капитан тут же отзывается:

– Не переживай так. Там в магазине справа стоял здоровенный огнетушитель на тележке с колесиками. Точно помню. Этот магазинчик поджигали пару раз, вот хозяин и разошелся. Я тебя прикрою туда и оттуда, – заявляет капитан с верхотуры.

Я опять сомневаюсь, стоит ли переводить ответ нашего снайпера. Но Ремер отвечает, что он на этот раз все понял, однако не вполне согласен со сказанным в запале и раздражении. Прикрывать он все же будет, чисто на всякий случай.

– Ххоохх! – раздается из моей рации.

– Ох, чертей тебе струганых в ботинки! – злобно рычит на неловко повернувшегося салобона раненый.

– Земеля наш морфа засек, – перевожу я.

– Я слышу, – отзывается из рации раненого Ремер. – Где морф, не вижу!

– Хайееху, ха хехе хеех!

– Скажи – наверху, по стене ползет!

Тут же доносится пальба – несколько одиночных, потом очередь.

– Хихех хахехху! – удовлетворенно заявляет снайпер.

– Пипец котенку! – уверенно перевожу.

– Это я понял, – отзывается раненый.

Чем дальше, тем больше. Мне это напоминает допрос умирающего албанца в старой, но прекрасной кинокомедии «Великолепный» с Бельмондо в главной роли. Тем более что мы все тут сидящие покашливаем все-таки.

Тимур ухитряется набрать воду из бачка в кепи. Луч фонарика показывает, что она бурая из-за взбаламученной ржавчины. Пытаюсь протестовать, но раненый с видимым наслаждением длинными глотками высасывает всю это бурду.

– Слышь, медицина, не переживай, железо в организме полезно.

– Ага, типа, штыка в заднице! – огрызаюсь в ответ.

– Не, медицина, штык в заднице – это передоз.

Рация опять оживает.

– Хиххеххай! Ыху! – выдает где-то рядом шляющийся снайпер.

– Прикрывай, иду… – перевожу я.

– Идет, прикрывай! – повторяет лежащий на полу боец.

Начинают бахать одиночные сверху. Потом вроде сквозь треск огня слышу поблизости лязгающие щелчки – вот спорить готов, что это ПБ работает. Стрельба сверху заканчивается.

– Я пустой, – говорит голос Ремера.

– Хоч хаехиххь! – отзывается Ильяс. Дышит тяжело, как загнанная лошадь.

– Слышу, понял. Не согласен, но все равно пустой, – отвечает капитан.

Спохватываюсь, начинаю суетиться, прошу Тимура дозарядить магазин к ТТ, себе расстегиваю кобуру, прикидываю, как тащить раненых. Из прихожей уже доносится достаточно мощное шипение.

Потом голос Ильяса – и в рации, и за дверью выдает дуэтом:

– Хыхо ха хыхоох!

Жар за открытой дверью такой, что сразу же начинает вонять паленой шерстью, и волосы трещат. Чуть не ползком премся по расплавленному вонючему линолеуму, который липнет к одежде и жжется. Раненого с накрытым мокрой рыжей марлей лицом сначала пытаемся тащить аккуратно, но потом просто волокем абы как, тем более что в узком и тесном коридоре приходится еще и огибать здоровенный красный баллон огнетушителя на колесиках. На лестнице вроде бы чуть похолоднее, но не намного. Раненый без сознания, не вышло у нас аккуратно его по коридору протащить. Ну ладно, только оставить его одного нельзя: в дверь подъезда уже лезет зомби – толстая рыхлая неповоротливая тетка.

– Давай, держи дверь! Не забывай патроны подзаряжать! Я за вторым!

Тимур кивает, дескать, понял. Стреляет.

Ильяс уже откатился в прихожую.

Продолжает поливать струей ледяной углекислоты перед собой и, очень похоже, – собирается вон из квартиры. Но там второй раненый. Снайпер весьма выразительно говорит о перспективах Молчуна, но я прошу обдать меня струей – холодом припекает не хуже, чем огнем, и по-пластунски сигаю до сортира. Фонарик дохнет очень не вовремя, теряю секунды, выдергивая свой брелок, и вижу, что зря корячился – раненый в ванне помер. На всякий случай проверяю, как положено, вижу, что да, все.

Подхватываю с пола забытый автомат эвакуированного, напяливаю на скурчавившиеся от жара волосы мокрую кепку с остатками жижи, которая тут же течет за шиворот, потом выдергиваю из-под сидящего в ванной куртку – и он, словно разбуженный этим, начинает ворочаться. Закидываю всякие мелочи в распахнутую сумку, не теряя обратившегося из вида, кое-как прилаживаю на себя его полупустую разгрузку.

Ну со связанными руками-ногами ему встать непросто будет. Черт с ним, не мешает. Куртку на голову – и в жаровню. Я ощущаю себя почти курицей гриль, даже через ботинки печет, хотя Ильяс честно поливает и по мне шипящей белой струей, да и ползу я совсем понизу, где не так жарко все же.

– Умер!

– Хахахиий хе хуххаху!

– Все, все понял, долой отсюда!

С огромным облегчением закрываем дверь на площадку. Уфф!

– Теперь куда?

Молодой снова начинает стрелять. Волнуется, лепит по три патрона подряд.

Ильяс задумывается. Вблизи его физиономия выглядит жутковато – он успел осунуться за это время, глаза провалились, скулы вылезли, нос и губы разбиты и густо окровавлены, вспухли как у негра, рот страдальчески полуоткрыт. И я успеваю отметить, что двух передних нижних зубов у него и в помине нет, а верхние поломаны, и из одного красной короткой ниточкой висит голый нерв…

– Хаххооны хесь?

– Рожок. И к пистолету.

Удивленно смотрит.

– Разгрузка сгорела.

Качает головой. Ну если не вся укоризна мира, то добрая половина вместилась. Тычет пальцем в сторону, не то автобус имеет в виду, не то другой подъезд. Ладно, мое дело – раненого тащить. Ильяс тем временем бесцеремонно отщелкивает от моего автомата магазин, забирает его себе, потом выдергивает из обвисшей на спущенном, словно у дембеля, ремне кобуры тяжеленький пистолетный магазин. Мне сует свой пустой.