Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Микены распространили «зону» своего политического влияния на весь окружающий островной мир — от Итаки через Крит до Родоса, Лесбоса, Лемноса. Но и это бы еще не беда — все это, по существу, греческие, или хотя бы по происхождению греческие, союзнические территории. Однако завладение портами Родоса, Лесбоса и Лемноса, вовлечение именно этих островов в перевозки форсируемого Атреем оснащения армии, присутствие возрожденного микенского флота, пусть даже чисто символическое, в непосредственной близости — взглянем на карту! — от малоазийских берегов представляет серьезную угрозу интересам пунийцев, хеттов и, косвенно, Египта, но прежде всего и самым непосредственным образом затрагивает интересы Трои. Если, конечно, одновременно не возобновлен и прежний договор о мореплавании.

Но мы знаем: этот договор не был возобновлен.

И наконец, самое тяжкое: мы знаем, что микенский флот, чуя за собой уже грозную и всевозрастающую мощь, пустился в наводящее ужас пиратство. Я не говорю, будто бы официально. Зачем же! На все существует форма!.. Если однажды, как-то, где-то, государственное руководство — преднамеренно ли, по недомыслию или вынужденно — оставляет для спонтанных движений возможность прорыва в системе исторических установлений, то прорыв происходит. Эти движения, разумеется, могут быть добрыми, их можно, познав определенные закономерности, направить на пользу обществу. Но они могут быть и дурными, вредными, самоубийственными. В случае с Атреем у нас имеются все основания полагать, что для «прорыва» пиратства, о размерах которого дают представление документы того времени, он оставил щель преднамеренно. То есть счел это спонтанное движение полезным для себя, для своих целей.

Геракл — напротив. Утомленный последними тяжкими испытаниями, он рассматривал это как подлое торпедирование его начинаний, обессмысливание всей его работы, осмеяние всей его жизни.

Он не стал, очевидно, толочь воду в ступе — разговаривать с недотепой Эврисфеем, — а прямо бросился к Атрею, его и призвал к ответу со всею страстью.

Не буду приводить их спор «дословно». С одной стороны, не хочется снизить исключительную серьезность темы игрою фантазии, хотя бы такая игра могла позабавить и меня самого и, пожалуй, Читателя. С другой же стороны, в споре этом довольно густо звучали такие словеса, которыми древние греки — и не только древние греки — пользовались, правда, и при письме, но которые жестоко оскорбили бы наш вкус, вздумай мы употребить их не только в обычной нашей повседневной живой речи, но и изобразить на бумаге. Итак, не буду подвергать испытанию вкусы Читателей, тем более что смело уповаю — поскольку речь идет о моих соотечественниках — на собственную их фантазию.

Присмотримся лучше к сути их спора.

Геракл нападал и призывал к ответу. Атрей твердил о своих добрых намерениях и безусловной воле к миру. Так ведь и принято. Он объяснял, что, с тех пор как находится у власти, единственная его забота — утверждение мира и взаимопонимания (в согласии с волей Зевса и Геракла, а как же!) на возможно большей части греческих земель. Рассказывал, что заставил-таки господ союзников, упрямых «родичей» раскошелиться во имя общего дела. Теперь-то имеются все предпосылки тому, чтобы Эллада не как бедная родственница, а с позиции силы включилась в мирное экономическое соревнование между народами. Впрочем, Гераклу это должно быть понятно: условием мира является военная сила. Для устрашения. Торгового мореплавания без соответствующего военного флота быть не может. Есть военный флот и у Сидона, у Египта и Трои. Военно-морская дипломатия испокон веков играла важную роль при заключении торговых соглашений, в поддержании мира на морских путях. Геракл просто мечтатель, ежели полагает, будто Приам или фараон сдержат данные ему обещания без равновесия сил на море. А всего лучше, говоря по правде, чтобы силы Микен ради вящей безопасности хоть немного перевешивали в этом равновесии.

Но пиратство! — упорно возвращался к больному вопросу Геракл.

Поначалу Атрей клялся, что Дворец к пиратству непричастен. Потом вздыхал: воинов, особенно моряков, держать в узде труднее, чем блох в горсти. Вспомнил случай, когда все началось с контратаки сидонцев. Вспомнил другой случай, когда самолично, и именно за пиратство, приказал разодрать, привязав к хвостам лошадей, некоего командира галеры — прямо в аргосском порту. (Незадачливый капитан, как видно, попытался прикарманить добычу.)

Однако Геракл «не с луны свалился» (эти слова, если не ошибаюсь, принадлежат не Аполлодору). У него имелись доказательства: к обеду, например, подали ливанские вина ливанского же разлива; во дворце поразительно много прислужников с характерной семитской наружностью — среди них и тот «привилегированный» слуга, почти гость, за которого надеются получить солидный выкуп; у самого же Атрея в кабинете стоит множество новехоньких декоративных предметов из золота и стекла, несомненно финикийского происхождения, которые из-за эмбарго вряд ли могли попасть в Микены прямым путем.

В конце концов, Атрей — не со зла, поскольку он был высокомерный, холодно расчетливый человек, а просто в сознании своей власти — также возвысил голос и цинически бросил гостю в лицо: военные экспедиции — лучший способ дисциплинировать солдата; без пиратства нет добычи, без добычи же — пусть Геракл, если может, из собственного кармана оплачивает этот паршивый жадный наемный сброд; вообще нет маневров лучше, ближе к реальности боевой обстановки, чем пиратские набеги.

— Маневры? — поймал его Геракл на слове. — Зачем?

Атрей попытался замять этот вопрос. Стал что-то бормотать о древних правах дома Пелопа в Малой Азии, которые он намерен восстановить — разумеется, мирным путем и именно поэтому — с позиции силы; мямлил о «вызывающих действиях» Трои, о сидонском «двуличии», о «запутанном положении в средней и северной Греции». И еще, разумеется, о благосостоянии народа, разоряющемся свободном земледельце, о необходимости удовлетворить воинов, когда придет пора распустить их по домам…

Иными словами, перед Гераклом открылась — если воспользоваться опять нынешней терминологией — националистическая, шовинистическая, империалистическая программа Атрея, приправленная обычной социальной демагогией.

Я бы просто назвал ее фашистской, если бы не боялся обвинения в анахронизме. Ведь мы это слово, неизвестно почему, привязали к определенной общественной формации определенной эпохи. Хотя прекрасно понимаем, что значение его много шире.

Ну да и бог с ним, назовем это явление на сей раз атреизмом.

Я, однако же, думаю, что сам Атрей не был атреистом. Такое случается, и часто. Атрей был умнее, Атрей лишь использовал атреизм как орудие власти. Я и сейчас знаю людей, которые сами не националисты — они для этого слишком умны, — однако используют национализм других для раздувания собственной популярности. Ибо «атреизм» и ныне товар дешевый и пользующийся спросом. Народу необходим серьезный исторический опыт и большая зрелость, чтобы вытравить из себя националистическую мечту о своем превосходстве и утверждать собственное величие служением человечеству. Греки научились этому в очистительном огне одного катастрофического поражения и более чем четырехсотлетней тьмы. В исследуемую же эпоху атреизм, по всем признакам, был популярен. Благодаря военной конъюнктуре, благодаря оживившимся городским рынкам, чему способствовали не в последнюю очередь успехи пиратов, пламя великоахейской амбиции взвивалось высоко.

Вот почему после жаркой перепалки и решительного разрыва с Атреем Гераклу пришлось оставить Пелопоннес. Правда, он был герой, он был популярен. Но в свете событий и популярность его приобрела иной характер: он был герой, ибо был непобедим, был герой, ибо олицетворял собой силу эллинов, их национальное величие. Но по идеям своим он уже не был для них героем.

Удивляюсь я лишь тому, что все это не сломило столько уже испытавшего на своем веку пятидесятивосьмилетнего мужа. Люди в те времена были скроены не крепче, чем нынешние: Калханта вон хватил удар и вовсе из-за ничтожной причины (сын Тиресия в деле совершенно второстепенном оказался лучшим прорицателем, чем он сам).

Во главе крохотного аркадского войска Геракл водным путем — то есть в обход усиленно охраняемой «линии Мажино» — отправился в Калидонию, оттуда в Фивы.

Упомянутое Атреем «запутанное положение» в средней и северной Греции на самом деле не было таким уж запутанным. Пока его не запутали сознательно! В чем же тут была хитрость?

В Фивах Креонт исподволь, потихоньку укреплял свое патриархально-зевсистское царство. Расправиться с Тиресием он не мог, ну да умрет же когда-нибудь и сам по себе старый мракобес! Увы, это долготерпение окажется впоследствии роковым как для Креонта, так и для города. Тиресий выжил из ума, окончательно впал в маразм. Сейчас-то время мирное, так что он тоже попридержал свои фанатически-консервативные речи, но что будет, если начнется смута? Представим себе нечто вроде Йожефа Миндсенти[45] — родственность генов совершенно потрясающая, хотя доказательств их прямой кровной связи у меня нет.