Демон Господа - Уэйн Барлоу

Сегодня все пойдет по-другому. Она была в этом уверена. Прошло уже много времени, и он наконец расскажет ей, что с ним случилось.

Перед дверьми Саргатана выстроились гвардейцы Зорая, они никого к нему не пропускали, кроме самого Зорая, Элигора и ее. Отсалютовав, они открыли двери, и Лилит вступила в личный мир архидемона.

Он сидел в тяжелом кресле, придвинутом к окну, и озирал свой город, притягивавший теперь всех разочарованных и всех отринутых. Даже на таком расстоянии поток, вливающийся в городские ворота, был виден хорошо. И рядом с окном Саргатан казался еще более бледным.

— Нет разницы между моим бунтом и его… — проговорил он, не оборачиваясь.

— Чьим, государь?

— Люцифера. Его восстание. И мое… Мы оба отвечаем за то, что затеяли.

— Да, но между тобой и им хорошо видна разница.

— А что, если не слишком хорошо? — Он вздохнул. — Что я вижу, так это то, сколько уже погибло вокруг меня союзников. Ради моих личных целей…

Она как будто видела исходящее от него свечение печали.

— В твоем бунте нет личных целей. В бунте Люцифера — были.

Саргатан молчал. Ветер усилился, внизу захлопали полотнища знамен. Лилит подошла ближе, взглянула на несущиеся к городу тучи пепла.

— Это из-за Валефара. Потеря Валефара заставляет тебя сомневаться в том, что ты пытался совершить, и в том, чего достиг. Он бы этого не одобрил…

Демон сжал губы, на его лице ясно читалось волнение. И тут она вдруг заметила — с удивлением от того, что за все эти недели впервые бросилось ей в глаза, — что он больше не трансформируется! Саргатан по-прежнему был демоном, но его белое тело оставалось таким же неизменным, как и кресло под ним. И как могла она до сих пор не замечать столь очевидное? Интересно, в чем еще он изменился?

— На что это было похоже? — тихо спросила она.

— Что?

— Там… в Святилище.

Саргатан разомкнул губы, но вдруг, похоже, засомневался. Отвел взгляд от окна, опустил глаза.

— Я стоял на коленях, — начал он, — молился… Я так горячо молился, сначала за него… за Валефара… потом за себя. Вот тогда это и произошло. Тот удар. Я потом подумал, что это — ответ на мой эгоизм.

— Мы с Элигором это помним. Да, наверное, во всем дворце это ощутили, — быстро вставила она и тут же замолчала.

— Потом… Потом — сияние, яркая белизна, словно живая, и пронзительная, как острый клинок… Меня это пронзило, Лилит. Мне показалось, что это — самый чистый гнев, который я когда-либо чувствовал. Направленный только на меня. Я ощутил его лишь на краткий миг, но за это время он успел превратиться в целебнейший бальзам. В мой разум хлынуло Вышнее, я его чувствовал, видел, слышат… Я ощутил его вкус. Я как будто очнулся от кошмара, от тлена и увидел Дом… Прости, всего этого просто не передать…

Лилит улыбнулась: он прав, она могла это только воображать.

Тучи пепла приближались к дворцу, подбирались к самым высоким башням. Лилит подошла к окну, чтобы закрыть его. В покоях Саргатана окон было около дюжины, и она услышала, как архидемон встал и принялся закрывать другие в дальнем конце комнаты.

Она быстро взглянула на него и увидела, что он вдруг замер и схватился за рану в боку. Ни о чем больше не думая, она подошла к нему и заглянула в глаза. Таких глаз она еще не видела. Глаза ангела, словно заполненные расплавом меди, в котором плавают лазурные точки, в обрамлении белых век и костяных бровей. Прекрасные глаза. Но еще более завораживающим было их выражение. Это была сама печаль. Даже в глазах Люцифера, в которых она тонула когда-то, всегда было больше гнева, чем всего остального.

Не отрываясь от его глаз, она подняла руку, провела пальцами по его предплечью и ощутила жар плоти. Прикосновение обжигало, но одновременно будоражило. Глаза его расширились, но он не отстранился. Она положила другую свою ладонь на руку, прикрывавшую рану, и потянула его к себе. Глубоко вдруг вздохнув, Саргатан порывисто прижал ее к себе и обхватил тяжелыми руками.

Они замерли. Первое в Аду объятие истинной любви, казалось, длилось целую вечность, но завершилось слишком скоро. Оба — такие разные и такие схожие, одинокие и соединенные. Лилит поняла, что Ад для нее изменился навсегда.

«Я и вправду оказалась в новом мире!» — подумала она.

Они замерли на смятой постели Саргатана, и комната словно затуманилась. Лилит лежала на Саргатане в позе слезающего с душезверя всадника, ее обнаженное тело, скользкое от пота, блестело, как отполированная слоновая кость. А он — словно таял под нею, играл слипшимися прядями волос, бормотал что-то неясное даже самому себе, но бесконечно ласковое. Его жар шел вверх по ее телу от низа бедер, заполнял все ее естество, согревал. Никогда еще не чувствовала она себя настолько удовлетворенной. Ее память, взбудораженная его мощью, пробежала сквозь многие тысячелетия, вплоть до первого мужчины, для которого ее и создали, задержалась на исчезнувшем Люцифере… Но ничто не могло сравниться с порывом, энергией и искусством Саргатана. Его страсть была возвышенной, его сила радовала.

Да и странно ли, что все ее существо крутится вокруг плотской любви? Ведь ее для этого и сотворили. И Низвержение ее в какой-то степени связано было все с тем же. И все тысячелетия заключения здесь от нее хотели только этого. И с Люцифером все крутилось вокруг него. Но с Саргатаном все оказалось по-другому. С ним она ощутила равенство. Он брал и отдавал, он замечал ее в себе, а не только себя в ней. И это еще больше притягивало ее к нему. В этом она никогда не раскается. Она смотрела, как его иссеченная шрамами, израненная грудь поднимается и опадает, видела огонь там, где когда-то было сердце, видела, как он тускнеет и разгорается, становится ярче при каждом вздохе. Лилит закрыла глаза и подумала об уже возможном. Она думала, чем станет Ад, если Саргатан исполнит свою мечту, подумала о Преисподней — уже без него. Или — это была приятная мысль, одновременно вызывающая чувство вины, — что будет, если он потерпит поражение? Ведь тогда ему не придется уходить…

Неделя в тысячеротой Комнате Воплей, в теплой компании палачей наложила на Агареса нестираемый отпечаток. Увидев его теперь, даже Адрамалик выпрямился и сжал челюсти. Всегда подтянутый, педантичный первый министр не мог теперь стоять, как прежде. Не мог ни дышать, ни говорить. И, глядя на жертву, магистр не был уверен, можно ли, не всматриваясь, узнать в нем демона. Но именно потому Адрамалик и порекомендовал для Агареса это наказание. И теперь он понимал, что, как бы ни сурова была его собственная кара, она ни в какое сравнение не шла со страданиями Агареса. В одном можно было быть уверенным: Агарес никогда больше не станет первым министром.