Слово для «леса» и «мира» одно - Урсула Ле Гуин

Последнее время мне (в данном случае, только мне) всегда задают вопрос: «Почему вы так много пишете о мужчинах?»

Этот вопрос не может быть глупым. И неверным он не бывает, хотя порой за ним стоит предубеждение, затрудняющее прямой ответ. В моих повестях и рассказах есть женщины, иногда они — главные героини или те, чьими глазами мы видим события; и потому людям, спрашивающим: «Почему вы так много пишете о мужчинах?», я отвечаю: «Это не так», и отвечаю раздраженно, ведь такая формулировка — это искажение истины и обвинение одновременно. Я могу стерпеть известную долю обвинений, или кое-какие искажения истины, но их смесь страшней чумы.

Но все же, как бы ни был сформулирован вопрос, всякий раз он будит во мне серьезную тревогу. Отшучиваться недостойно, ответить же кратко невозможно.

«Планета изгнания» была написана в 1963–64 годах, до того, как феминизм оправился от своего тридцатилетнего паралича. Эта книга демонстрирует мою раннюю, «естественную» (то есть сложившуюся саму собой), неосмысленную, неосознанную манеру обращения с персонажами мужского и женского пола. В те времена, скажу я с чистой совестью и даже в похвалу себе, мне было просто безразлично, мужчин описывать или женщин, были бы они людьми. С какой стати женщина должна писать только о женщинах? Я была раскована, не чувствовала никаких обязательств, и потому, уверенная в себе, спокойно удовлетворялась традициями, не увлекаясь экспериментами.

В начале повествование ведется через восприятие Ролери, но потом — через Джакоба, после — через Вольда, и снова переключается на Ролери, чтобы позднее вновь сменить угол зрения; иными словами, эта книга написана с разных точек зрения. Мужчины гораздо более активны и четче выражают свои мысли. Ролери, юная и неопытная девушка, воспитанная в законах строго традиционной, основанной на мужском главенстве культуры, ни с кем не воюет, не берет на себя инициативу в отношениях с противоположным полом, не претендует на место общественного лидера — словом, не принимает на себя ни одну из тех ролей, которые в рамках ее культуры или в нашем мире середины шестидесятых носили бы на себе ярлык «мужских». Однако, и в социальном смысле, и в смысле отношений с мужчинами она — мятежница. Хотя ее поведение не агрессивно, тяга к свободе приводит Ролери к полному разрыву с нормами ее культуры: она полностью преображается, связав свою судьбу с человеком иного сознания. Она выбирает Чужого. Этот маленький индивидуальный бунт, случившись в решающий момент, кладет начало событиям, которые ведут к глобальному обновлению и преобразованию обеих культур, обоих обществ.

Джакоб — это герой, активный, четко мыслящий, то храбрый воин, то заботливый администратор; но главная пружина всего действия повести — это на самом деле Ролери, — потому что выбор делает она. С даосизмом я познакомилась раньше, чем с современным феминизмом. Там, где некоторые видят только доминирующего Героя и пассивную Хрупкую Женщину, я увидела, и все еще вижу, фундаментальную бесплодность и уязвимость агрессии, с одной стороны, и неиссякающую силу «ву вей», «деяния через недеяние», с другой.

Все бы ладно, но никуда не уйдешь от того, что в этом, как и в большинстве моих произведений, действующими лицами — в обоих значениях этого слова — в основном являются мужчины, и потому они, естественно, выходят на первый план. Мне «было безразлично», героя или героиню делать главным в книге; ну, а это безразличие обернулось преступной бездумностью. И вот мужчины вылезли вперед.

Почему им это позволяется? Ну, писать о том, что делают мужчины, всегда гораздо легче, ведь большинство книг о людских делах и поступках повествует о мужчинах. Такова привычная литературная традиция… Во-вторых, раз ты женщина, ты вряд ли очень много воевала, насиловала, управляла и т. п., но зато могла наблюдать за тем, как этим занимаются мужчины… К тому же, как указала Вирджиния Вульф, английская проза не приспособлена к тому, чтобы описывать женскую натуру и действия, приходится все начинать на пустом месте… Трудно порвать с традицией, трудно придумать что-нибудь новое, трудно переделывать свой родной язык. Избрав легкий путь, ты плывешь по течению. А заставить человека пойти против течения, двинуться по трудному пути способна только растревоженная и, как правило, разгневанная совесть.

Но совесть должна действительно быть гневной. Если она пытается разбудить в себе гнев логическими рассуждениями, они не вызывают ничего, кроме ощущения вины, иссушающего родники творчества у самого истока.

Я часто сержусь чисто по-женски. Но мой феминистский гнев — это только капля, только частичка ярости и страха, которые овладевают мной, когда я вижу, что мы делаем друг с другом, с землей, с надеждами на свободу и жизнь. Мне все еще «безразлично», какого пола люди, если к их числу принадлежим все мы и наши дети. Кто-то несправедливо заключен в тюрьму, так должна ли я спрашивать, мужчина это или женщина? Ребенок умирает от голода, должна ли я спрашивать, мальчик это или девочка?

Некоторые радикальные феминистки отвечают на это: «Да, должна». Если принять ту предпосылку, что корень всякого беззакония, эксплуатации и слепой агрессивности лежит в сексуальной несправедливости, то эта позиция кажется очень здравой. Я же эту предпосылку принять не могу, и я не могу исходить из нее. Заставь я себя это делать (а мое дело — писать), я бы писала плохо и неискренне. Неужели я должна жертвовать идеалами правды и красоты, чтобы доказать какой-нибудь идеологический постулат?

И на это радикальная феминистка может ответить: «Да, должна». Хотя этот ответ часто сливается с речами Цензора, продиктованными фанатизмом и деспотичным ханжеством, дело может быть не в этом: так говорят и во имя искреннего служения самому идеалу. Чтобы строить, надо разрушать старое. Поколение, которое вынуждено разрушать, испытывает только боль разрушения, почти не зная радости созидания. Мужество, не отступающее перед такой задачей и всей неблагодарностью и злословием, с нею связанными, выше любой похвалы.

Но это мужество не может быть вымученным или фальшивым. Вымученное, оно переходит в озлобленность и саморазрушение. Фальшивое, оно оборачивается бумом Феминистической Моды, сменившим бум Радикальной Моды. Одно дело пожертвовать во имя идеала своей работой и целями; и совсем другое, когда ясные мысли и искренние чувства подавляются ради идеологии. Идеология чего-то стоит лишь до тех пор, пока она способствует достижению большей ясности и искренности мысли и чувства.

В этом смысле феминистическая идеология была мне бесконечно полезна. Она заставила меня, как и всех думающих женщин моего поколения, глубже познать саму себя: отделить — часто с мучительным трудом — наши действительные мысли и взгляды от тех впитанных нами (подсознательно) готовеньких «истин» и «фактов» о натуре мужчины, натуре женщины, сексуальных ролях, женской физиологии и психологии, сексуальной ответственности и т. д. и т. п. Слишком часто мы обнаруживали, что у нас вообще нет собственного мнения, а есть перенятые у общества догмы; и потому мы должны открывать, выдумывать, творить наши собственные истины и ценности, да и самих себя.

Это преображение женской натуры — освобождение и облегчение для тех, кто ищет поддержки группы и нуждается в ней; или для тех, в ком женщину систематически оскорбляли, унижали, эксплуатировали в детские годы, в замужестве, в их работе. Другим, таким как я, кому группа равных — не опора и чье женское начало не уродовали, этот самоанализ и рождение себя самой даются нелегко. «Мне нравятся женщины; я нравлюсь сама себе: зачем мешать одно с другим?» — «Мне же безразлично, мужчины они ли женщины». — «С какой стати женщине следует писать только о женщинах?» Все вопросы законны; ни на один нет легкого ответа; но их приходится задавать, приходится отвечать — прямо сейчас, не откладывая на потом. Политическая активистка может заимствовать ответы из своей текущей идеологии, но женщина-художник должна искать эти ответы в себе самой и продолжать копать, пока не почувствует, что ближе к истине подобраться не может.

Я продолжаю копать. Я использую арсенал феминизма, пытаясь выяснить, что заставляет меня работать и как я работаю, с тем чтобы впредь не работать вслепую или безответственно. Это дело долгое и нелегкое: вы все глубже и глубже погружаетесь во тьму сознания и плоти, далеко-далеко от Скенектади. Как, в сущности, мало знаем мы о себе, как женщины, так и мужчины!

Я еще не написала книги, достойной этой великой (и ошеломляюще немодной) темы. Я даже еще не выяснила для себя, что именно хотела этим сказать. Но перечитывая эту раннюю, непринужденную приключенческую повесть, я думаю, что эта тема в ней присутствует — неясная, слабая, она пробивается из глубины. «Чтобы узнать, куда идти, надо выйти в путь».