Слово для «леса» и «мира» одно - Урсула Ле Гуин

Он заколебался, а потом посмотрел на Томико, в первый раз посмотрел ей прямо в глаза — долгим тихим взглядом, прозрачным, как вода.

— А что толку мне было от рассудка? — сказал он насмешливо. — Но кое-в-чем вы правы, Хайто. Тут есть смысл.

— Нам надо отсюда выбраться, — пробормотал Харфекс.

— Если я уступлю ему, — задумчиво сказал Осден, смогу ли я вступить в общение?..

— Под «уступлю», — быстро и нервно перебил Маннон, — вы, если не ошибаюсь, подразумеваете, что перестанете проецировать назад эмпатическую информацию, которую получаете от этого единого растения, перестанете отражать страх и вберете его. Это либо тут же убьет вас, либо загонит в полную психическую изоляцию, в аутизм.

— Почему? — спросил Осден. — Оно отвергает. Но и я отвергаю, потому что в этом мое спасение. У него нет интеллекта, а у меня есть.

— Не тот масштаб. Что может сделать один человеческий мозг против чего-то столь огромного?

— Один человеческий мозг способен улавливать закономерность в масштабе звезд и галактик, — ответила Томико, — и истолковать ее, как Любовь.

Маннон перевел взгляд с Осдена на нее, потом обратно. Харфекс молчал.

— В лесу было бы легче, — сказал Осден. — Кто из вас отвезет меня туда?

— Когда?

— Теперь же, пока вы еще не свихнулись или не впали в буйство.

— Я отвезу, — сказала Томико.

— Никто из нас, — сказал Харфекс.

— Не могу, — сказал Маннон. — Мне… мне страшно. Я разобью реаверт.

— Возьмите Эсквану. Если мне удастся, он послужит медиумом.

— Вы одобряете план сенсора, координатор? — спросил Харфекс официальным тоном.

— Да.

— Я против. Однако я полечу с вами.

— Мне кажется, у нас нет выбора, Харфекс, — сказал Томико, глядя на лицо Осдена — безобразной маски больше не было, оно светилось, как лицо влюбленного.

Оллеру и Дженни Чон, которые играли в карты, чтобы укрыться от мыслей, приходящих со сном, от нарастающего внутри них ужаса, затараторили как напуганные дети:

— Оно… ведь оно в лесу, оно схватит вас…

— Боитесь темноты? — насмешливо спросил Осден.

— Но вот же Эсквана, и Порлок, и даже Аснанифойл…

— Оно не может причинить вам вреда. Это просто импульс, пробегающий по синапсам, ветер, струящийся между веток. Это только кошмар.

Они взлетели. Эсквана по-прежнему крепко спал, свернувшись в заднем отсеке. Томико вела реаверт, Харфекс и Осден молча вглядывались в темную полосу леса по ту сторону прерии, серебрящейся в свете звезд.

Они достигли темной полосы, пересекли ее. Теперь под ними был мрак.

Томико снизилась, ища места для посадки, хотя все в ней отчаянно требовало взлететь как можно выше, выбраться отсюда, спастись. В лесу жизненная сила всепланетного растения ощущалась особенно, и его паника захлестывала их черными волнами. Впереди мелькнуло светлое пятно — голая вершина крутого холма, чуть выступающая над черными абрисами вокруг, над не-деревьями, над царством корней, над частями единого целого. Она посадила реаверт на вершину, посадила неуклюже. Руки, сжимавшие рычаг управления, были скользкими, словно она намылила их холодным мылом.

Теперь их окружал лес — черная стена в темноте.

Томико съежилась и закрыла глаза.

Эсквана застонал во сне. Харфекс, застыв, дышал прерывисто и хрипло. Он не шелохнулся даже тогда, когда Осден перегнулся через него, открывая дверцу.

Осден встал. Когда он задержался, сгибаясь в дверце, смутное свечение приборной доски позволило различить на фоне мрака его спину и забинтованную голову. Томико трясло. Она не могла поднять головы.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — шептала она. — Нет. Нет. Нет.

Внезапно Осден быстро и бесшумно спрыгнул из проема двери во мрак. И исчез.

— Иду! — произнес гигантский голос. Беззвучно.

Томико закричала. Харфекс кашлянул. Казалось, он старается встать. Но не встал.

Томико затворилась в себе, сосредоточилась на слепом глазу в середине своего живота, в центре своего существа. А снаружи был только страх.

И перестал быть.

Она подняла голову. Медленно разжала кулаки. Села прямо. Ночь была темная, над лесом горели звезды. И более ничего.

— Осден, — сказала она, но ее голос исчез. Она повторила погромче — оборвавшаяся гулкая нота лягушки-быка. Ответом было молчание.

Тут она начала понимать, что с Харфексом что-то случилось. Он соскользнул с сидения. Она пыталась ощупью найти его голову, но тут в мертвой тишине из темного заднего отсека донесся голос:

— Хорошо.

Это был голос Эскваны. Она включила внутреннее освещение и увидела, что инженер по-прежнему спит, свернувшись калачиком, с ладонью возле рта. Губы раскрылись и заговорили:

— Все хорошо, — сказали они.

— Осден…

— Все хорошо, — мягко произнесли губы Эскваны.

— Где вы?

Молчание.

— Вернитесь!

Поднимался ветер.

— Я остаюсь здесь, — произнес мягкий голос.

— Вы не можете…

Молчание.

— Вы же будете совсем один, Осден!

— Послушайте! — Голос слабел, смазывался, терялся во вздохах ветра. — Послушайте. Желаю вам только хорошего.

Она снова назвала его имя. Ответа не было. Эсквана лежал неподвижно. Харфекс еще неподвижнее.

— Осден! — крикнула она, наклоняясь из дверцы в темноту, в колеблемое ветром безмолвие леса-сущности. — Я вернусь. Мне необходимо отвезти Харфекса на базу. Я вернусь, Осден!

Тишина, и ветер в листьях.

Предписанную разведку Мира 4470 они завершили ввосьмером. Им потребовался на это еще сорок один день. Сперва Аснанифойл ежедневно отправлялся с кем-нибудь из женщин на поиски Осдена в лес вокруг лысого холма, хотя Томико в глубине души не была уверена, тот ли это холм, на котором они приземлились в ту ночь в самом сердце и смерче ужаса. Они оставили Осдену запасы пищи на пятьдесят лет, одежду, палатки, инструменты. Искать они перестали. Как можно отыскать одного человека, если он хочет спрятаться от них в этих бесконечных лабиринтах и туннелях, опутанных лианами, устланных корнями? Возможно, они проходили на расстоянии шага от него, но увидеть его не могли.

Но он был там, потому что страха больше не было.

Томико, обретя четкость мысли и еще выше ценя разум после невыносимого соприкосновения с бессмертной бессознательностью, попыталась логически понять, что сделал Осден. Но слова ускользали от ее контроля. Он принял страх в себя, а приняв, возобладал над ним. Он отдал себя чуждому бытию, сдался ему без всяких условий, что исключало зло. Он познал любовь Другого и, тем самым, отдал всего себя… Но это не язык логики и разума.

Разведчики ходили под деревьями, среди бескрайних колоний жизни, окруженные грезящим безмолвием, задумчивой безмятежностью, которая смутно ощущала их — смутно и с полным равнодушием. Не было ни минут, ни часов. Расстояния ничего не значили. Достало бы нам времени и мира… Планета вращалась между солнечным светом и великой тьмой; ветры зимы и лета несли мелкую бледную пыльцу через тихие моря.

После многих разведок, многих лет и световых лет «Гам» вернулся в место, которое несколько столетий назад называлось портом Смеминга. Там еще были люди, чтобы принять (не веря своим глазам) отчеты разведчиков и зарегистрировать потери экспедиции: биолог Харфекс умер от страха, сенсор Осден оставлен на планете как колонист.

ПЛАНЕТА ИЗГНАНИЯ

__________________

Planet of Exile.

Перевод И. Г. Гуровой.

__________________

© 1966 Ursula К. Le Guin.

Перевод на русский язык © 1992 И. Г. Гурова.

__________________

Introduction to 1978 Edition.

Перевод С. В. Силаковой под ред. И. Г. Гуровой.

__________________

© 1978 Ursula К. Le Guin.

Публикуется с разрешения У. К. Ле Гуин и ее литературных агентов (Virginia Kidd и ЛИА «Александрия»).

Перевод на русский язык © 1992 С. В. Силакова.

Предисловие к американскому изданию 1978 года

С занятным постоянством всем писателям-фантастам задают один и тот же вопрос: «Откуда вы черпаете ваши идеи?» Никто из нас не знает, что ответить, и только Харлан Эллисон решительно заявляет: «Из Скенектади!»[9]

Вопрос этот стал дежурной шуткой и послужил темой карикатуры в «Нью-Йоркере», но тем не менее люди задают его искренне, и даже глядя в рот собеседнику — они вовсе не считают свой вопрос глупым. Однако, «Из Скенектади!» — это единственно возможный ответ; вся беда в том, что сам вопрос неверен, а на неверные вопросы не бывает верных ответов — тому порукой труды всех, кто пытался исследовать свойства флогистона. Иногда дело просто в неточной формулировке: на самом деле мой собеседник хочет узнать, например: «Откуда вы заимствуете научный материал для своей научной фантастики — из собственных специальных познаний или просто из книг?» (Отв.: И оттуда, и отсюда). Или: «А писатели-фантасты воруют друг у друга идеи?» (Отв.: постоянно). Или: «Прошли ли вы сами в жизни через все, что переживают ваши персонажи?» (Отв.: Боже упаси!). Но иногда задающие вопрос сами не слишком понимают, что имеют в виду; они просто сбивчиво мямлят: «Ну… это самое… я только…», тогда я начинаю подозревать, что на самом деле они хотят найти подступы к чему-то очень сложному, трудному и важному — они стараются понять, что такое воображение, как оно работает, как художник им пользуется или как оно пользуется художником. О воображении мы знаем так мало, что не способны даже задавать о нем верные вопросы, не говоря уже о том, чтобы давать верные ответы. Источники творчества остаются недостижимыми для мудрейших психологов, а художник часто — последний, кто способен сказать что-нибудь вразумительное о творческом процессе. Впрочем, и другими сказано мало путного. Пожалуй, лучше всего заниматься этим в Скенектади, с книгой Китса в руках.