1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны - Майкл Карлей

Ответ железного Молотова Майскому был резким и не сулящим ничего хорошего. «Англия, если она действительно хочет, могла бы начать с СССР переговоры о торговле, так как СССР остается и думает остаться нейтральным в отношении войны в Западной Европе, если, конечно, сама Англия своим поведением в отношении СССР не толкнет его на путь вмешательства в эту войну». Судьба Польши, Добавлял Молотов, зависела от многих факторов и противодействующих друг другу сил. В данный момент предсказать исход всего этого было невозможно.22

На следующий день 27 сентября Майский передал Молотову краткое послание Форин офиса. В нем Галифакс не смог удержаться от довольно едких комментариев о непредсказуемости нынешней и всей предыдущей советской политики. Какого рода действия требуются от нас, спрашивал Галифакс, чтобы заставить Советский Союз отказаться от своего нейтралитета? Посол «не смог дать сколь-нибудь вразумительного ответа».23

Несмотря на столь прохладное отношение Москвы, Майский все же хотел, похоже, проложить для англичан пусть узкую, но дорожку, и побудить Форин офис к сближению с советским правительством. В Лондоне на этот счет были самые разные мнения. Сидс в Москве просто мечтал о том, чтобы «вбить клин между двумя агрессорами».24 Форин офис придерживался того же мнения и подумывал о посылке еще одной миссии в Москву. «Я готов предпринять любые практические шаги, — говорил Кадоган, — чтобы попытаться как можно дальше развести Германию и Советский Союз, а позднее, если окажется возможным, опять заставить его помогать нам и нашим друзьям». Посылка еще одной миссии в Москву представлялась однако нецелесообразной. Эту позицию разделял Ванситтарт, влияние которого было теперь невелико: «...Я надеюсь, что мы не падем так низко. Мы и так получили здоровенный пинок под зад. Можем получить и кое-что похуже и гораздо болезненней; но сейчас мы имеем по крайней мере моральную компенсацию в виде мнения других стран. А если унизимся до поездки в Москву, то потеряем и это. Давайте всеми средствами воздерживаться от ответа враждебностью на враждебность и сохраним на лице пусть кислую, но улыбку. И только не это!» Даже этот всегда реалистично мыслящий человек был разочарован и испытывал смущение за свое прошлое стремление к англо-советскому сближению.

Пока Майский трудился, чтобы хоть как-то выправить отношения с Британией, Суриц в Париже предпочитал вести себя тихо. Французы вовсе не были так склонны возобновлять обмен любезностями с Советским Союзом, несмотря на то, что Даладье сменил Бонне на посту министра иностранных дел. Бонне просто пересел в кресло министра юстиции, а Даладье был больше идеологом, чем реалистом. Всю свою ярость он обрушил на французских коммунистов. Хотя и ходили слухи, что Мандель и Эррио хотели нового дипломатического оживления и даже посылки представительной делегации в Москву, но на деле ничего не происходило. Суриц сообщал, что французы помимо своей военной «гимнастики» на западном фронте никакой помощи полякам не оказывали, а по Парижу ходили слухи, что войну хотят закончить, позволив немцам привести к власти марионеточное польское правительство, и это будет лучший выход для Франции и Британии. Суриц подозревал, что такая пассивность французов объяснялась тем, что они готовились к каким-то переговорам и они вообще более склонны примкнуть сейчас «к какой-либо сделке с Германией».26 И Молотов, должно быть спрашивал себя: если уж французы ничего не делают для поляков, стали бы они что-нибудь делать для нас?

После захвата Советами Восточной Польши, Даладье вызвал к себе Сурица, чтобы заявить протест. Была ли это оборонительная акция, обусловленная нежеланием отдавать Германии часть польской территории, или это была акция, согласованная с Германией? Собирался ли Советский Союз аннексировать украинские и белорусские территории? Каковы вообще были советские намерения? Действовал ли СССР в союзе с Германией, или по собственной инициативе? Даладье потребовал у Сурица сообщить в Москву, что Франция и Британия намерены вести войну до конца. «Я не собираюсь подчиняться предостережениям разных лавалей и фланденов». И опять, как и в разговоре с Жаннени, солгав Сурицу о переговорах в Москве, Даладье добавил — без сомнения, чтоб выглядеть еще большим миротворцем, — что французское правительство все-таки заставило поляков дать право на проход войск, но было слишком поздно. Несколькими неделями позже, после того как Даладье произнес речь, в которой отвергал мирные предложения нацистов, все услышали как он сказал: «Не я написал эту речь. Это слишком тяжело. Я хочу единственной вещи: остановить все это». Клемансо любил повторять, что для того, чтобы руководить во время войны, нужно быть «мужиком с яйцами» — des couilles.27 А Даладье их не имел.

В дни, последовавшие за советской оккупацией Восточной Польши Суриц сообщал, что французское правительство намерено придерживаться сдержанной позиции и даже отговаривает польское правительство в изгнании от объявления войны Советскому Союзу. «Люди типа Манделя» склонны были видеть в советских действиях в Польше проявление чисто русского, даже традиционно царского стремления защиты национальных интересов, которое в итоге одолеет и Гитлера. Однако это не производило впечатления на Молотова и наконец он дал Сурицу инструкции передать Даладье, что «оскорбительный тон его вопросов» относительно Польши не делает ему чести и даже не заслуживает иного ответа, чем тот, который уже передан Майскому для Галифакса.28

Среди членов британского правительства тоже можно было найти, людей, разделявших «манделевские» воззрения. Хотя Советский Союз не собирался ничего делать для англичан ради их beaux yeux (красивых глаз), все равно его действия в Восточной Европе не совсем расходились с британскими интересами.29 Черчилль, в то время первый лорд адмиралтейства, признал это в своей хорошо известной и часто цитируемой речи от 1 октября: хотя Британия и рассчитывала на нечто иное — иметь своими союзниками и Польшу, и Советский Союз, — так или иначе русские армии все равно сейчас стоят в Польше и блокируют продвижение нацистов на восток. А понять все противоречия советской политики сложно. «Россия — загадка, — гласило знаменитое черчиллевское высказывание, — но к этой загадке наверняка есть ключ». Этим ключом была расчетливая политика «русского национального интереса». «С интересами безопасности России не может согласовываться то, что Германия хочет утвердить себя на берегах Черного моря, или ее желание опустошить балканские страны...».30 Это была, по сути, позиция Майского, только повторенная вкратце министром военного кабинета. Посол все время надеялся, что его усилия не пропадут даром и, похоже, его надежды начинали оправдываться. После скандала в начале войны, когда Британия отказалась поставлять оборудование, заказанное Советским Союзом, в начале октября британское и советское правительства заключили бартерное соглашение: советский лес за британскую резину и цинк.31 Торговля всегда была хорошим способом улучшить политические отношения.

6 октября Черчилль пригласил Майского в адмиралтейство на одну из своих обычных ночных встреч. Черчилль изложил свой взгляд на англо-советские отношения: они были напряженными и двигались в основном взаимной подозрительностью. Британское правительство подозревало, что Советский Союз заключил военный альянс с нацистской Германией. Черчилль в это не верил, но такие подозрения были распространены не только в политических, но и в правительственных кругах. С другой стороны, он признавал, что Советский Союз подозревает Британию во всякого рода махинациях на Балтике и на Балканах, и это оказывает свое влияние на отношения между двумя странами. Черчилль легко согласился с тем, что переговоры о заключении трехстороннего пакта были плохо организованы. «Но прошлое, есть прошлое», заключал он. Сам будучи «больше заинтересован в настоящем и будущем». Потом Черчилль обратился к известному рефрену, известному еще со времен англо-советского сближения в середине тридцатых годов, но как-то в последнее время не употреблявшемуся. Основные интересы Советского Союза и Великобритании, сказал он, ни в какой области не конфликтуют между собой и их можно быстро привести в соответствие. Пока некоторые «сентиментальные» либералы и лейбористы «могут пускать слезы» по поводу советского протектората над странами Прибалтики, он лично желал бы видеть их скорее под советским, нежели под немецким контролем. «Сталин играет сейчас большую игру и играет ее счастливо. Он может быть доволен. Однако я не вижу, почему мы должны быть недовольны». Черчилль еще некоторое время продолжал в том же духе, потом спросил, что думает по этому поводу Майский. Посол уклонился от ответа, во всяком случае так следует из его отчета, только спросил, говорит ли Черчилль от имени правительства. Черчилль в общем подтвердил это.32