Кривич - Александр Забусов

«Работаем!».

Удар кистенем, шаг к борту. Рядом, в сантиметре от одежды прошла короткая прямая сабля, снова удар кистенем. Стон. Женский крик, оборвавшийся после маха ножом. Фонтан горячей крови попал в лицо, на руки и грудь. Впереди мужчина с дротиком в руках. Уронив нож на пол, перебросил из-за спины взведенный самострел. Выстрел. Есть, прямо в грудь, клиента отбросило к борту. В торце двое детей.

«Все, этих убивать, смысла нет, и так в лагере гвалт стоит».

— Ратмир, как у тебя?

— Чисто. Мне тут саблей плечо копченый пропорол. Урод!

— На выход, потом залижешься.

— Понял!

На пятачке внутри повозок, в промежутках между стреноженными лошадьми, шел бой. Оценив обстановку, указал Ратмиру:

— Вдоль повозок айда. Работаем!

Не разбирая, кто с оружием, кто без, Сашка метал сюрикены в кочевников, Ратмир следом страховал его. Вопли женщин, детей, шум боя, держал в постоянном напряжении. Кончились сюрикены. Использовал метательные ножи.

Оставшихся в живых, стариков, женщин и детей, сбили в кучу. Мужчин вырезали всех, не разбирая, кто убогий, кто увечный.

— Десятники, доложить обстановку и потери! — подошел к окруженному полону.

— У меня все живы, двое легко ранено, — это Олесь.

— Двое погибших, двое раненых, — Людогор. — Прорвались, ушли в степь с десяток вражин.

— Гребанный Винипух! Как так вышло?

— После того, как тревогу подняли, у меня двойку стрелами завалили и ушли.

— Третий десяток?

— Один погибший, раненых нет, — доложил Сувор.

Женщины, предчувствуя скорую смерть, просто выли, слышались причитания на чужом языке, они сгрудились вокруг старого, сморщенного «стрючка», патлатого и грязного, на черный халат которого были пришиты бляшки, колокольчики и иная разноцветная мишура. Он исподлобья, с ненавистью смотрел на Сашку, сразу определив в нем старшего.

— Людогор, подцепите лошадей к одной из телег, освободите проход, — распорядился Горбыль, больше не обращая внимания на пленников, словно вычеркнув их стенания из жизненной действительности. — Олесь, ты со своим десятком, обыщи телеги, все ценное, но не громоздкое увяжешь в мешки.

— Сделаем.

Всеслав вместе с Барсуком, привязав к ближайшей повозке лошадей, повозившись, с усилиями кое-как извлекли ее из круга. Образовали проход, в него, кромсая пута на ногах, выгнали в степь лошадей. Словно стадо, вывели наружу голосящий полон, усадили на голую землю. Горбыль торопил парней обыскивающих печенежские кибитки, время бежало скачками. Солнце окрасило утро в багровые тона.

«Вот и Олегов сон сбылся, вымыли руки кровью, по самые локти».

— Олесь, заканчивайте, время вышло.

Подбежал Ослябь.

— Батька, шестеро ушли, охлябь на лошадях. Еще троих успел подстрелить.

— В какую сторону ушли?

— Да, почитай по нашим следам и ускакали.

— Ясно, к родичам подались, значит. Ах, незадача! Хотя, а кто говорил, что будет легко? Ладно, Ослябя, — с благодарностью подбодрил воя, ладонью похлопав того по плечу. — Вон, идите с Пашкой. Наших павших на лошадок грузить пока будете. Да привязывайте покрепче, пора ноги уносить.

— Угу.

— Олесь, подгони своих. Чего телятся?

Десяток Олеся сноровисто увязывал на специально оставленных лошадей, найденное добро.

— Все, выводи лошадей. Живее! Жгите повозки, нам теперь конспирация побоку.

Внутрь каждой телеги, бойцы забрасывали горящие факелы, найденные в печенежском стане, рухлядь внутри быстро разгоралась и вскоре языки пламени подняли к небу столбы черного дыма и копоти. Сотник подметил, что на лицах его бойцов небыло злорадства при виде пожарища, в глазах не просматривалась алчность от взятой добычи. Но небыло и сострадания к проигравшим. Присутствовала радость первой в их жизни победы. Мальчишки. Он понял одно, отдай он сейчас приказ на уничтожение полона, они бы без вопросов порезали всех. Это война!

— Уходим!

Проходя мимо, окруженного полона, Сашка бросил охране:

— Снимаемся, уходим!

— А, с этими что делать? — задал вопрос Людогор, мотнув подбородком в сторону кочевников.

— Пусть остаются, не брать же их с собой.

Старый печенег, что-то гортанно на своем языке, выкрикнул в лицо проходящему сотнику, потом затараторил как пулемет, плеская со словами слюну, глядя только на него.

— Олег!

— Да, батька, — подбежал к Сашке отрок.

— Чего хочет этот клоун?

— Это ихний бахсы — шаман по нашему, проклятие тебе посылает, говорит, что их верховное божество — Тэнгри — и его жена — Умай, пустят по твоему следу злых духов и пока нога твоя топчет степь, они будут уничтожать твоих воинов, последним умрешь ты.

— Ха-ха-ха, — выслушав, рассмеялся Горбыль. — Скажи ему, что пока злые духи сподобятся нас уничтожить, мы, практически, стерли его род, а он пусть живет, продолжая видеть упадок кочевья. Да, скажи бабам, пусть не ждут из набега своих мужчин, они больше не придут никогда. Ха-ха-ха!

Не обращая больше внимание на кочевников, сотник ускорил шаг, догоняя ушедших.

К вечеру диверсанты добрались до опушки гостеприимной балки, к той самой, где устраивали дневку. Расседлав и укрыв лошадей, пустив их пастись, занялись скорбным делом. Под одним из дубов была отрыта яма. Из седельных сумок, подоставали чистую одежду, переодели погибших, уложив их в могилу. В ноги покойникам поставили изъятый у печенегов горшок, насыпав в него три горсти зерен ржи, в руки вложили сабли, на грудь каждому лег его самострел. Поверх, тела укрыли куском расшитого полотна, специально для этого взятого из хабара.

— Скажи, Олесь, пару слов для ребят, — Горбыль взглянул, на молча стоявшего вместе с остальными над открытой могилой десятника.

Смахнув с лица одиноко скатившуюся слезу, Олесь хрипло выдохнул:

— Прощайте, браты, вдали от родной земли хороним вас, и крадой для вас стала сырая могила. Но, все мы знаем, что Диды наши встретят вас, а прародитель Сварог не допустит другого. Придет когда-то и наше время и вам придется встречать нас и провожать к воротам Ирия.

— Аминь, — закончил за Олеся Сашка. — Такова судьба у диверсантов. Поверьте, не самая худшая судьба. Тот, кто с оружием в руках наносит урон захватчику на его же территории, достоин называться героем. Мы будем помнить вас ребята.

Он бросил горсть земли на покрывало.

— Засыпайте парней.

Вскоре под древним деревом, олицетворяющим мощь, силу и долголетие, появился небольшой холм. Пашка, слегка счистив кору на стволе, ножом вырезал имена погибших и год — шесть тысяч четыреста семьдесят второй от сотворения Мира, все-таки на дворе был десятый век, а не двадцать первый.