Крыша. Устная история рэкета - Евгений Вышенков

Осчастливленные интуристы пытались расплатиться дынями в «Гостином Дворе» за сувениры, в ресторанах за шампанское, чем неизменно вызывали хохот у окружающих, в том числе и стражей правопорядка: ленинградская милиция не спешила вставать на защиту гостей города. Забава продолжалась долго. При начале экскурсионного обслуживания гостям города переводчики показывали различные купюры динаров и разъясняли, что «кто-то кое-где у нас порой». Все было тщетно. Жажда мгновенной выгоды оказывалась сильнее здравого смысла.

Невский проспект требовал все больше динаров. Их привозили юго-шлепы, как часто называли граждан Югославии, в больших спортивных сумках. За миллион динаров купюрами в 50 и 100 давали под тысячу долларов. На родине дыни были значительно дешевле. За 100 000 динаров в хорошем ресторане можно было получить разве что по морде.

Торговля дынями закончилась только тогда, когда государство признало, что доллар стоит рублей 10. Тогда же в изобилии появились и настоящие дыни из Узбекистана. Что касается самого принципа, при котором туристу подсовывают валюту третьей малоизвестной страны, то он работает и сегодня: в Праге румынские жулики возле обменников неизменно предлагали «хороший курс» на всевозможных языках и вместо чешских крон пытались подсунуть болгарские левы.

КАША

Видов мошенничеств было столько, на сколько вообще хватало воображения. Вместо рублей за валюту отлистывали дыни, клееные трешки (купюры в три рубля с наклеенными на цифру «3» цифрами «5» и «0»), облигации сталинских займов, бумажные червонцы времен НЭПа. Вместо палеха — самопальные коробки с наклеенными открытками, густо залитые лаком. И, конечно, не могли пройти мимо икры — бренда Советского Союза.

Черная икра стоила в сети магазинов «Березка» 45 долларов за стеклянную баночку в 113 граммов. Госцена этой же баночки для советского гражданина была 8 рублей. Купить ее за эти деньги было невозможно. Зато можно было достать через официантов ресторана «Метрополь» за 25 рублей и перепродать с рук иностранцу за 20 долларов. Табош с такой сделки мог бы составить рублей 35. Для советского инженера это большие деньги, а вот для фарцовщиков с их колоссальными доходами это не представляло большого интереса, пока вдруг в голову троим боксерам из Института физической культуры имени Лесгафта не пришла идея. Аверьян, Мавр и Сережа Сабур в общаге своей alma mater быстро соорудили передвижную лабораторию. Аппаратура была намного проще, чем самогонный аппарат. В огромную кастрюлю засыпалась пшенная каша и доводилась до нужной степени мягкости. Затем добавлялась черная гуашь, и в самом конце смесь припускалась подсолнечным маслом для придания ей блеска. Мавра потому и прозвали Мавром, что в начале концессии он лично стоял у плиты и пробовал кашу на вкус, отчего и пачкался. В результате кашу заливали в стеклянные баночки, а через стекло ее было не отличить от настоящей черной икры. Жестяные крышки доставали по блату на заводе «Союзреахим», на Ленинградской фабрике офсетной печати на Васильевском на них наносили нужный трафарет. А потом бабушка-пенсионерка бодро закатывала по пятьсот банок за ночь.

Банка обходилась в 1 доллар, а продавали ее за 15. Маржа стала ненамного больше — 45 рублей, но за счет демпинговой цены объемы резко возросли. Каждый день коробейники вывозили в центр багажники с этими баночками, где разбрасывали среди фарцовщиков. Как-то Мавра вместе со всем багажником в 500 баночек показал в очередном репортаже Александр Невзоров, но, пока снимали, так и не поняли, что в баночках — каша. Парни, промышлявшие на трассе в Финляндию, решили перенять ноу-хау и, чтобы не возник конфликт интересов, стали делать красную кашу: томатная паста, вареный рис и масло.

В конце концов, каши стало вдоволь, и отдавать ее начали по 5 долларов. Заодно за русский деликатес приспособились выдавать белковую икру, которая стоила в магазинах 1 рубль и 1 копейку и, по слухам, производилась из нефти. Этот товар был и вовсе для простаков, однако и его продавали вплоть до последних дней существования Галеры.

Апофеозом же рыбных махинаций на Невском стал шпротный паштет — феноменальная гадость. Кто-то обратил внимание, что на банке нарисована неизвестная ихтиологам рыба, похожая на осетра, но с загнутым хвостом. Стоила баночка 36 копеек. Порой удавалось ее обменять на 10 долларов. Тут уже даже сами фарцовщики говорили, что это перебор,—вдруг попробуют.

Все-таки жалко было интуриста.

Все эти обманы покупателей играли, тем не менее, положительную роль для развития туризма. Мало кто из «фирмы» ехал в Ленинград за колоннадой Биржи и Зимним дворцом. Путешествовали, скорее, как в Африку — поглазеть, а как это в Советах все устроено. А за это получали настоящие приключения, которые запоминались на всю жизнь и которые можно десятилетиями пересказывать знакомым. Иностранцев обманывали, обкрадывали, травили клофели-ном, порой били. Они, как завороженные, останавливались напротив грязных витрин-сирот и получали ощущения куда более яркие, чем первые наши граждане, попавшие за рубеж и внезапно узнавшие, что бананы и клубника растут и в сочельник.

Ничего не произойдет, если в Париже откроют баночку настоящей черной икры, купленную в Ленинграде. На каждом парижском углу можно смело купить такую же баночку, разве что чуть дороже. Ничего особенно экзотического в этой икре не было. А они открывали и обнаруживали в баночке кашу. И вот это-то как раз и было нашим местным колоритом.

ТРАССА

Четверть века назад путь от Выборга до Ленинграда был куда занимательней дороги из Петербурга в Москву. Главным героем на шоссе был все тот же фарцовщик, а приобретателем впечатлений рабочий человек из капиталистической Финляндии. Если в Ленинграде финнов центровые и за иностранцев-то не считали, то в Выборге и на трассе они и вовсе воспринимались карельскими лесорубами.

Порой по этой же дороге ездили шведы, но они останавливались на призывы дельцов редко. За это их не любили еще сильнее, чем не любили их финны за шведскую пословицу «Шведы бьются до последнего финна».

Вплоть до середины 90-х поездка в Ленинград на уик-энд была популярнейшим национальным развлечением у жителей соседней страны. Причины лежали в серьезном ограничении продажи крепких спиртных напитков на территории самой Финляндии.

Смысл игры был незатейлив: они пересекали границу небольшими толпами на автобусах вечерами по четвергам, тут же принимались неограниченно употреблять водку, колобродить и приходили в сознание только в понедельник с утра у себя на работе. Большинство без денег, многие без вещей, кое-кто с дикими советскими сувенирами за пазухой, но всегда осчастливленные. Все что они вывозили из СССР — это разрешенные их властями литр водки, пару бутылок советского шампанского и яркие эмоции, которые потом трудно вспомнить.

Фарцовка для определенной части населения Карельского перешейка стала естественным приработком. То, что делали с финнами фарцовщики, они сами же объясняли емким выражением: «Разгрузить соседа до конца». На жаргоне финнов называли «тупыми», но относились к ним по-отечески и никогда сильно не лупили.

Достаточно быстро дельцы осознали прозаичность честного обмена. В ход пошли те же уловки, что и на Галере,— вместо водки продавали воду, вместо икры — кашу, вместо шампанского — ситро. Югославские динары вместо рублей шли похуже — финны, даже нетрезвые, были хорошо осведомлены о внешнем виде «деревянных».

Финны же везли нам дешевое серебро и мелкие шмотки, которые затем сдавались в комиссионные на «Апраксином Дворе». Перед границей с СССР финские бизнесмены выстроили здоровенный ангар, где торговали секонд-хендом по 3 марки за любую вещь. Выезжающие скупали их мешками, зная, что перепродадут на трассе в несколько раз дороже. Культурный обмен происходил, как правило, на придорожных автостоянках и бензоколонках.

Риск сесть за валюту или мошенничество на трассе оказывался несопоставимо меньше, чем в центре города. Почти все фарцовщики были местными — из Выборга, Зеленогорска, Сестрорецка. И милиционеры оттуда же. Они сидели за одними партами, жили на соседних улицах, их родители работали на одних предприятиях. Это даже не было круговой порукой — это были практически родственные связи, укрепленные удаленностью от мегаполиса и легкой к нему неприязнью.

На стоянках скапливалось до десяти машин и мотоциклов с фарцовщиками. Когда становилось тесно, случались драки. Больше 200 финских марок с собой не возили — за это можно было присесть. Валюту закапывали в лесу. Потом часто забывали точное место и выезжали в буквальном смысле с граблями. Старожилы шутят: «Столько валюты припрятанной не нашли — новую трассу можно было построить».

К 1980 году на трассе уже слышно было имя Юры Комарова — будущего дона Трассы, отца «Комаровского» преступного сообщества.