Корсар - Клод Фаррер

- Ладно же! - сказала Гильемета. - Смотри только не шуми, когда вернешься. Ты узнаешь мое окно? Брось в него горсть песку, я тебя услышу и побегу тебе отворять.

- Экие дела! - беспечно сказал Тома. - Лучше не запирайся на засовы Я с собой возьму ключ, и все будет в порядке.

- Ну нет! Тут шатается слишком много всякого сброда... Слишком много бродяг, вроде тебя, дурной!

Она засмеялась, погрозив ему пальцем.

- Признайся, ты разве не забирался в чужие дома, разбойник?

Он схватил ее за руки и насильно поцеловал в обе щеки.

- Вредная девчонка! Ты знаешь, что это только ради шутки.

- Как бы не так! - сказала она. - А когда старик Дюге, который этого ведь не знал, взялся за мушкет, так это тоже в шутку один из вас проткнул его шпагой? Ведь это ты был...

- Ты у меня замолчишь?

Он душил ее в объятиях, продолжая покрывать поцелуями ее лицо, одновременно ругая ее и называя потаскушкой.

- Лжешь! - возмутилась она, потом спросила с любопытством: - А эта Анна-Мария, которую ты соблазнял, как ты теперь с ней? Ты к ней пойдешь?

Она презрительно сжала губы.

Анна-Мария Кердонкюф когда-то была ее подругой и приятельницей. Но Анна-Мария поддалась уговорам Тома. Была ли то добродетель или ревность, но Гильемета, ничего не имевшая против того, чтобы Тома был возлюбленным всех других женщин и девок (Девка (garce) - обозначало на простонародном языке того времени просто молодую девушку и не имело порочащего смысла.), ей неизвестных, нашла очень дурным, что Анна-Мария стала любовницей Тома.

- Отвечай же! - сейчас же вскипела она, - пойдешь ты к этому отродью?

Тома поломался.

- Если захочу, - сказал он. - Ты тоже хороша. Чего ты на нее нападаешь? Что она тебе сделала?

Гильемета всем своим видом выразила крайнее презрение.

- Мне? - прошипела она, вытянув губы. Мне? Анна-Мария? Что бы она могла мне сделать? Или ты воображаешь, что я с ней разговариваю? Святые великомученицы!.. Да ни одна из нас, кто хоть чуточку себя уважает...

Но Тома насмешливо ее прервал:

- Ну да, болтай! Стану я тебя слушать!.. Ты забыла, что вас с ней было водой не разлить. А теперь она у тебя черна, как сажа. Это уж не без причины. Вы что, вцепились друг другу в волосы, и тебе верно попало?.. Она больше тебя и толще, Анна-Мария...

В ярости Гильемета со всей силы его ущипнула.

- Мне попало? Мне? Ей богу, ты не в своем уме. Да я ей ногтями глаза выцарапаю и заставлю прощение просить, твою потаскуху! Приведи ее сюда, если хочешь ее посмотреть слепую!..

- Тише, крикунья! Замолчишь ли ты, наконец? Покричи еще, и тогда кое-кто другой за тебя возьмется.

Он показал пальцем на деревянную лестницу и расположенную над ней дверь в комнату стариков. Гильемета смущенно опустила голову.

- Дура, ты, дура, - ласково сказал он. - Да нет, не пойду я к ней, к Анне-Марии.

- Верно? - недоверчиво спросила она.

- Так же верно, как воскресная служба. Ты же знаешь, тебе я не часто вру...

- Значит, она тебе больше не нужна?

- Нет! Мне нужна другая...

- О! - сказала она и радуясь, и сердясь. - Этому я еще могу поверить... Но бабник же ты!.. Ладно, я тебе на этот раз прощаю... Уж очень мне интересно будет посмотреть на рожу той, когда она узнает!

- Она не узнает.

- Как же! Да я сама ей скажу, когда встретимся у колодца!

- Вот сплетница! Уж больно ты любишь шишки да царапины!..

- А сам-то!

Стоя друг против друга, они залились смехом.

Гильемета не могла успокоиться:

- Скажи-ка... Кто это, новая-то твоя?

Но Тома насмешливо свистнул.

- Кто? - сказал он, - а та, к которой я пойду... и которая мне не прожужжит ушей, как ты, болтунья! Ну, теперь довольно. Дай пройти, мне пора... Уж первый час, никого не останется в кабаке!

Она за него уцепилась:

- Скажи, кто? А то не пущу...

Он поддразнил ее:

- Береги лучше юбку!.. Я сам тебя не пущу...

Красная, как мак, она вырвалась сильнее, чем стоила эта шутка.

- Иди, дурной!.. Вот тоже... видали вы такого пирата?

- Замолчишь ты, балаболка?

Насильно ее поцеловав, он захлопнул за собой дверь.

VII

В кабаке у Больших Ворот матросы Жюльена Граве все еще пьянствовали. Все были налицо. Входящего Тома Трюбле со всех сторон встретили криками.

- Будьте здоровы! - сказал он, отвечая всем сразу. - Вот и я опять, как обещал. Где бы тут присесть?

Он перелез через две скамейки и через стол. Плащ свой вскинул на плечо. Ножнами своей шпаги он задел чей-то стакан и опрокинул его.

- Смотри-ка, Трюбле! - вскричал сидевший за стаканом. - Твоей шпаге пить захотелось.

Трюбле засмеялся. В дальнем углу кто-то, сидевший за столом с несколькими собутыльниками, поднялся с табурета.

- Шпага? - сказал он. - Так, стало быть, мы теперь уже дворяне?

Тома Трюбле, успевший сесть, сразу вскочил.

- Кто меня задевает? - сухо спросил он.

Но тот предпочел благоразумно промолчать. Тома снова занял свое место. Матросы поднимали вокруг него стаканы.

- Трюбле, матрос! Ура! Выпей за наше здоровье!

Он выпил. И пока служанка подавала новую кружку, он сделал вид, будто портупея ему мешает, и, отстегнув ее, положил шпагу на стол, как при нем это давеча сделал кавалер Даникан.

- Черт подери! - выругался он. - Хочет она пить или нет, а за эту рапиру тоже стоит раздавить стаканчик; это та самая, которую носил покойник Гильом Морван, наш капитан. И, поистине, он хорошо ею владел.

- И ты тоже! - закричали ребята. - Ура! Этот стакан за рапиру!

Иные сказали: "за рапиру Гильома Морвана", а иные: "за рапиру Тома Трюбле". Довольный Тома ударил рукой по стальному эфесу, по-прежнему подражая Даникану.

- Так-то! - сказал он, поглядывая в дальний угол. - Шпага стала моей, как вы все подтвердили, по праву наследства. И как Гильом ею владел, так буду владеть ею и я, - капитан, как и он...

Он громко произнес надменный девиз, который герцогиня Анна высекла на границе своего замка:

- И "кто бы ни роптал, - так будет! Я так хочу!"

Послышались новые восторженные крики. Один из рьяных матросов со всей силы ударил кулаком по столу.

- Ура! - завопил он. - Эту чашу за Тома, капитана!

Чей-то голос, трудно было разобрать откуда, спросил:

- Капитан? Да будто бы?

- Да, капитан! - властно сказал Тома. - "Кто бы ни роптал..."

Но никто не роптал, совсем напротив. Во всей кучке матросов с "Большой Тифены" поднялось шумное ликование.

- Правильно сделано! - кричали со всех сторон. - Командуй, капитан! Бей голландцев! Да здравствует король! Тома, бери нас к себе на судно, мы твои люди.

- Черт меня побери, - воскликнул Тома, - если я не заберу вас всех, доказавших свою храбрость!

- Когда ты снимаешься с якоря? - спросил один из самых трезвых.

- Завтра, если захочу! - решительно ответил Тома.

В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:

- Да сиди ты! - советовал один из них другому, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле. - Сиди и подожди немного. Не видишь разве, он пьян?

- Да, - подтвердил еще один. - И смотри, пьяный, он зол, как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.

Но вставший не слушался товарищей.

- Как собака или кошка, - мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, а он меня выслушает.

- Винсент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры...

- Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, я не ищу ссоры!

Продолжая стоять, он высвободился из рук, пытавшихся его удержать. И подойдя к столу, за которым сидели ребята с "Большой Тифены", он придвинулся к Тома Трюбле и положил ему руку на плечо.

- Тома! - окликнул он его глухим и немного хриплым, но четким голосом.

Сразу наступило молчание. Человек, обратившийся к Тома, говорил негромко. Тем не менее его хорошо расслышали, может быть из-за странного его голоса. И как только он его окликнул, все пьяницы тут же прекратили крик и пение, так как для всех стало явной и неожиданной очевидностью, что не время горланить, и что должно произойти что-то важное.

Тома Трюбле разом повернулся на своем табурете. Побеспокоенный таким образом в разгаре пьянства и среди своих матросов, он готов был по своей природной вспыльчивости броситься на незваного собеседника. Он вскочил, сжав кулаки.

Но увидев подошедшего и узнав его, Тома сразу утих, расхохотался и снова уселся.

- Вот как? - сказал он. - Это ты, Винсент Кердонкюф? Чем ты там занят, в своем углу; отчего не идешь сюда, выпить с нами?

Успокоенная толпа громко выразила одобрение. Один только Винсент Кердонкюф не вторил ей.

- Тома, - сказал он, - ты, я знаю, хороший товарищ, и я тебе благодарен. Но сейчас нам с тобой совсем не время пить, у меня к тебе дело, и важное дело. Ты не сказал ли только что, что завтра, может быть, снимешься с якоря и выйдешь в море?

- Да, сказал.

- Так значит нам с тобой надо сегодня поговорить с глазу на глаз, и, если угодно Богу, по-дружески.