Penitus. Фантастическое путешествие в Плутонию - Александр Барышников

– Ты аппарат свой в реальных условиях испытывал?

– Не-а! – бесшабашно ответил командор. – Премьера песни!

Как бы эта песня не стала лебединой, подумал я и отвернулся от темного иллюминатора.

– Техника зверь! – заверил командор, словно отвечая на мои тайные мысли. – Зря, что ли, в лаборатории парились? Такой техники, Леха, нет ни у кого в мире, это я тебе отвечаю. Уникальные разработки, суперсовременные технологии, полная гарантия!

– Слышал уже, – весьма невежливо буркнул я. – Может, из-за твоих суперов-пуперов эти придурки за нами и гонятся…

Кустецкий какое-то время молчал, издавая сосредоточенное сопенье, и можно было предположить, что он всесторонне обдумывает новую для себя мысль. Но я предположил другое, а именно: командор ищет очередное ругательство на популярную у россиян букву… Очень скоро предположение подтвердилось.

– Ёхан-грэм-тр-пр-цнэт-сифут к столу! – выдал командор, возмущаясь и восхищаясь одновременно. – Как я сразу об этом не подумал!

– Разве в моем присутствии можно о чем-то думать? – удивленно спросил я.

– Брось, Леха, дело нешуточное. Если эти двоечники действительно зарятся на наш аппарат, то ситуация очень даже серьезная.

– Конечно, – согласился я. – Разве я не понимаю? Аппарат ценный, уникально-ненормальный, единственный в мире. А мы? А мы нужны в Париже, как в бане пассатижи.

– Дело не только в нас. Если бы эти деятели хотели зафрахтовать аппарат, например, для подводных съемок, для поиска кладов, для глубоководного туризма, то их официальный представитель подошел бы к нам, как говорится, не таясь-не боясь, и предложил бы энную сумму в баксах или евриках, правильно? Но эти деятели попытались заловить нас внаглую своей сетью из толстенного троса, а это говорит о чем? Это говорит о том, что на уме у них не подводные съемки, не выискивание серебряной зубочистки капитана Флинта и не прогулки в океанских глубинах. На уме у них что-то уж совсем нехорошее, и это нехорошее может касаться не только нас с тобой…

– В следующий раз думай, прежде чем изобрести то, что может раззадорить Мальчиша-Плохиша, – искренно посоветовал я.

– Обязательно воспользуюсь твоим советом, если…

Кустёнис как-то нехорошо замолчал, и мне пришлось мысленно закончить прерванную им фразу: если доживем до следующего раза.

А если не доживем? Тридцать семь с хвостиком – много это или мало? Почти в том же возрасте Пушкин оказался в похожей ситуации – быть или не быть… Правда, дело происходило не в глубинах Тихого океана, а на берегу небольшой речки, которая, кстати, была покрыта льдом. Но суть в другом: к тому времени, когда прозвучал роковой выстрел, уважаемый Александр Сергеевич свершил всевозможных дел гораздо больше, чем положено обычному человеку. Александр Сергеевич создал огромное количество произведений различных жанров, от голимой эротики до божественной поэзии, от неподражаемых сказок и пьес до добросовестнейших исторических трудов. Причем, все выполненные работы отличаются изумительным качеством. Правда, я где-то читал, что великий гений допустил в трудах своих две небрежности, но не зря же благодарные почитатели назвали его солнцем русской поэзии – на солнце должны быть пятна. Кстати, на звезде с аналогичным названием пятен не два, а гораздо больше. Так что, наш замечательный Пушкин в делах своих превзошел дневное светило.

Но это еще не все. Как известно, Александр Сергеевич был женат, причем, не на какой-то замухрышке, а на первой красавице, которая родила ему четверых детей. Трагическая преждевременная гибель не позволила поэту увидеть внуков и правнуков, но они появились позже, стало быть, и чисто человеческая программа была выполнена в полной мере. Кроме того, Пушкин издавал журнал, путешествовал (иногда по инициативе властей), имел множество друзей, успевал предаваться русской лени, играл в горелки с крепостными, волочился за женщинами… Как же много можно сделать за неполных сорок лет!

А что вы, уважаемый Алексей Петрович, можете сказать в свое оправдание? Как вы, гражданин Евсеев, распорядились бесценным Божьим даром по имени Жизнь, как провели свои тридцать семь с хвостиком? Если отбросить детали, то выйдет негусто: родился, учился, женился, развелся. Детей не нажил, по крайней мере, в официальных документах они не зарегистрированы. Бизнес? Ха-ха, бизнес… Все прогрессивное человечество до сих пор оплакивает преждевременную гибель Пушкина, и это понятно: проживи он еще хотя бы год, и мы имели бы новые поэтические сокровища. Если же закроется твоя, господин бизнесмен, контора по снабжению пробирных палаток и сбыту рогов-копыт, никто просто не заметит. И лишь некоторые из конкурентов, таких же суетливых тараканов, обрадуются и энергично потрут потные ладошки… Стоп! Вот именно – таких же. Пушкин уникален, неповторим и недостижим, а я такой же, как миллионы обыкновенных людей; жизнь миллионов регламентируется нормой, стало быть, я живу нормальной человеческой жизнью…

– Не боись, – внезапно пробормотал командор. – Москва-Воронеж, хрен догонишь!

Похоже, Великий Куст тоже занимался инвентаризацией прошлого.

– Петька, у тебя дети есть?

– Есть, двое, – сказал Кустик с удивлением в голосе. – Я же тебе вчера рассказывал.

– А, точно, – вспомнил я. – Тинэйджеры, сбоку пэйджеры.

– Ты что, Леха, со ста пятидесяти ничего не помнишь?

– Трудно адаптируюсь к новым климатическим условиям.

– Охотно верю. Я первые два дня вообще больной ходил. Вене хоть бы что, а я засыпал прямо на ходу, как муха под дихлофосом…

Кустишвили начал рассказывать, как трудно было в первые дни пребывания на острове, как он мучился бессонницей в темное время суток, а днем валился с ног, как догадливый Веня предложил работать по ночам, тем более, что по ночам не так жарко…

В иллюминаторе не наблюдалось ничего интересного, таращиться в полумрак на черные провода и железки было тоже бессмысленно, поэтому я закрыл глаза. Петька, конечно, молодец, он понимает, что в сложившейся обстановке молчание действует на нервную систему удручающе. Но, с другой стороны, в рассказах друга детства было так мало смысла, что кто-то внутри меня потянул на себя ползунок микшера, звук стал убавляться, а потом и вовсе утих…

…На самом краю волнореза стоял кучерявый, смуглый, хитро улыбающийся Пушкин. Серые шорты с вертикальными карманами и эмблемой «AIR FRANCE» были ему немного великоваты, их широкие штанины спускались до средины коленных чашечек. Зато футболка, светло-сиреневая, с короткими рукавчиками, сидела как влитая. Экипировку завершали пляжные шлепанцы.

Я пытался выбраться на край волнореза из бушующего моря. Каждый раз, когда волна поднимала меня вверх, видны были брошенные поодаль фрак, манишка и панталоны великого русского поэта.

Пушкин присел на корточки, и я, надеясь на его помощь, вытянул руку как можно дальше. Но вместо того, чтоб протянуть свою и ухватить меня за растопыренные пальцы, он ласково спросил:

– С… шь, когда страшно?

– Александр Сергеевич! – возмутился я. – Как вы можете?

– Мы все могём, – добродушно отвечал Пушкин. – Чай, не англичане, это у них строго, а нам все можно.

– Дай руку! – потребовал я.

– А почему так грубо? – он перестал улыбаться. – Хамить не надо, не люблю.

– Так все же можно! – напомнил я.

– Это кому как.

Он сбросил шлепанцы, неспешно уселся рядом с ними на самом краю и спустил ослепительно белые ступни в бушующее море. Стон блаженства вырвался из его обтянутой сиреневой футболкой груди. Я пытался уцепиться за одну из возникших перед глазами лодыжек, но Пушкин отстранил ногу и погрозил пальцем.

– Но-но, не балуй, – сказал он строго, хотя и без злости. – Пока правду не скажешь, из моря не выпущу. Так что думай, землячок. Да и мне мыслишка пришла, сюжетец забрезжил, начало проклюнулось… Ну-ка, оцени. – Он начал декламировать, размахивая правой рукой:

– Жили-были старик со старухой у самого синего моря…

Пушкин помолчал, отыскивая, видимо, продолжение.

– Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу, – без долгих раздумий подсказал я.

– Ну, ты даешь! – изумился он. – Почти как я. Молодец! Я ж говорю: мы все могём. Нам бы врать перестать – хотя бы самим себе…

Тут подошел Веня, молча выдернул меня из моря, после этого мне пришлось немного попрыгать, чтоб вытряхнуть воду из ушей. Когда вода вытряхнулась, я спросил Пушкина:

– Александр Сергеевич, хотите, фокус покажу?

– Валяй! – великодушно разрешил он.

Тогда я повернулся к Вене и сказал заветную фразу:

– Понимаешь, дружище…

Веня послушно достал из-за пазухи не менее заветный сосуд, быстренько разлил содержимое по невесть откуда взявшимся рифленым пластиковым стаканчикам, после чего сказал густым генеральским голосом: