Вольф Мессинг — человек-загадка - Татьяна Лунгина

И вот в этот-то госпиталь и предстояло лечь Ираиде Михайловне для серьезной операции.

Можно представить себе ее волнение в тот день. Ведь операция предстояла на позвоночнике, и при малейшей неточности или оплошности неизбежен общий паралич. Да и наркоз должен был даваться через интубатор прямо в трахею. В госпитале было новейшее оборудование, однако общий интубационный наркоз в те годы был еще новинкой, техникой мало кто владел, и чаще всего применялась эфирная маска. Лишь значительно позже в клиниках широко научились интубировать больного с подключением кислорода к эфиру и закиси азота. Но мы надеялись, что уж в этом-то госпитале медики не подведут.

Позже, когда я сама, работая в клинике, давала больным общий наркоз, я не раз вспоминала этот тревожный день.

К счастью, скоро тревога сменилась облегчением. Как нам сказали, операция прошла благополучно. А Вольф Григорьевич, заранее предвидя такой исход, внешне казался спокоен, хотя курил одну папиросу за другой, когда мы ждали результата в вестибюле госпиталя.

Надо отметить, что его заслуги в том, что Ираиду Михайловну поместили в привилегированный госпиталь, вовсе не было. Он всегда был противником всякого «блата», никогда не извлекал пользы из своей славы. Для этого он был слишком скромен и застенчив.

Но возвращаюсь к Ираиде Михайловне, ко дню, когда решили позволить ей вставать с постели.

Операция-то прошла успешно лишь в том смысле, что Ираида Михайловна осталась жива, и никаких видимых осложнений не возникло. Но ведь под полным успехом обычно подразумевается исцеление от недуга или хотя бы частичное выздоровление.

И потому у всех одна мысль — встанет ли на ноги?

Встала! Робко, с первым неуклюжим падением, но встала.

Так что вернулись мы тогда из госпиталя, изрядно переволновавшиеся, но счастливые. Несколько шагов, сделанных ею в присутствии врачей и на наших глазах, окрыляли: болезнь побеждена! Да еще как! Много лет спустя я сама видела, как Ираида Михайловна, забью ключи от дачи, перелезала через забор, словно мальчишка.

Итак, предсказание Мессинга сбылось.

После обеда, поданного Аидой Михайловной, сидели расслабленные и говорили об Ираиде Михайловне.

Много хороших слов было сказано в ее адрес. Мне стало известно, что в прошлом она была актрисой. Жила и работала в Ленинграде. Что она пережила ленинградскую блокаду, похоронила там мужа, умершего от голода. К моменту снятия блокады была полнейшим дистрофиком и в таком состоянии прибыла в Москву к сестре, которая уже была замужем за Мессингом.

Было уже часа четыре. Мне казалось, что на сегодня все темы обговорены и, пожалуй, скоро пора будет прощаться. Но вдруг... Далее произошло то, без чего эта книга вряд ли была бы написана...

Вольф Григорьевич закурил, оживился и обратился ко мне:

— А хочешь, я тебе о себе расскажу?

— А я о вас все знаю из рассказов Аиды Михайловны...

— Все, да не все. То Аидочка — обо мне, а то я — о самом себе!

...И спустя десять лет Вольф Григорьевич использовал мои записи для своей автобиографии, которая была опубликована в журнале под таким же заголовком — «О самом себе».

Глава 8

Мессинг рассказывает

— Я плохой рассказчик, —начал Мессинг, —но надо же когда-то попробовать рассказать все, что хранится в этом банке, — и он, улыбаясь, постучал себя по лбу. Своими длинными костлявыми пальцами, цепкими, как щупальца осьминога, достал из портсигара папиросу, прикурил от зажигалки и смачно затянулся.

Да, рассказывал он, и правда, плохо, то забегал вперед, то повторялся, так что нужно было внимательно следить за нитью повествования, чтобы уловить суть. Я частенько переспрашивала его, иногда на самом интересном месте. Он не сердился, повторял непонятное.

— Я родился в канун нового века — 10 сентября 1899 года, в небольшом местечке Гора-Калевария вблизи Варшавы. Тогда мы входили в состав Российской Империи. Трудная была жизнь у евреев того местечка, как впрочем, и многих других. Монотонная, наполненная страхом, суеверием и борьбой за кусок хлеба, за крошечный пятачок под солнцем.

...Я рано сбежал из дому, а потому не могу много рассказать о жизни нашей семьи. Отец работал в саду, который нам не принадлежал, ухаживал и следил за фруктовыми деревьями, малиновыми кустами и смородиной. Ясно вижу и сейчас ласковые глаза матери. И еще помню братьев — по веселым и драчливым играм. Очень памятен — да и как иначе! — приезд знаменитого, к тому времени уже классика еврейской литературы, писателя Шолом-Алейхема. (Снова глубокая затяжка «Казбеком»). Приехал-то он не специально в наше захолустье, а только проездом, но судьба подарила мне встречу с ним лично.

Внешне он запомнился мне таким: небольшая бородка, пышные усы, а главное, добрый, внимательный взгляд из-под очков. Он ласково потрепал меня по щеке и почему-то, ни с того ни с сего высказал мысль, что мне-де предстоит блестящее будущее. Это не было, конечно, предсказанием пророка. Просто Шолом-Алейхему хотелось видеть в каждом еврейском мальчике грядущую знаменитость.

Больше мне ни разу не пришлось встретиться с этим удивительным человеком, но именно с той поры я полюбил его всей душой: за великий гуманизм его таланта, его книг.

Наша семья была ортодоксально религиозной, порой до фанатичности. Мысли о Боге пронизывали не только сознание моих родителей, но и каждый незначительный шаг и поступок в их жизни. Господь представлялся им требовательным, но справедливым вершителем человеческих судеб. Отец, в противоположность матери, лаской нас не баловал. Не приведи Господь заявиться к нему с жалобой. Нытиков и плакс он не любил, мог беспощадно высечь именно за то, что прежде него тебя кто-то обидел. Он старался вырастить из нас жестких и выносливых зверенышей, способных постоять за себя в этом жестоком и беспощадном мире...

— ...Понимаешь, Тайболе, — перебил сам себя Вольф Григорьевич, обращаясь ко мне, — у меня не сохранилось, к сожалению, ни одной фотографии ни отца, ни матери, ни кого-либо из братьев. Я жил в трудные времена. Мать скончалась от сердечного приступа, с моим именем на устах, отец и братья погибли насильственной смертью — кто в концлагере Майданек, кто в варшавском гетто...

Сжатым кулаком поднес к губам папиросу, и лихорадочным огоньком вспыхнул на его пальце бриллиант.

— ...Шести лет от роду я пошел в еврейскую школу — хейдер — учиться. Главным предметом программы был Талмуд, тексты которого требовалось заучивать наизусть. Я обладал неплохой памятью, и мне это без труда удавалось. Меня даже ставили в пример нерадивым ученикам. Вот почему меня и представили Шолом-Алейхему.