Охота на джокера - Елена Первушина

Полуторакилограммовая наследница состояния Ларсенов перекочевала в пластиковую кювезу для глубоко недоношенных младенцев. И впервые узнала, что такое Танец Смерти.

"Ты очень долго раздумывала, стоит ли жить дальше, - рассказывал потом Клод, ее учитель. - Но мы тебя, все же, уговорили".

"Мы" - это был, собственно говоря, он сам. Ноэми оправилась нескоро, а кошмар последних месяцев не давал проснуться материнскому инстинкту. Ей хотелось одного - покоя. Пьер же пришел в такой ужас от самовластия природы, от бессмысленных и несправедливых мучений жены и дочери и от собственного бессилия, что предпочел держаться в стороне. Так что безвылазно сидел в госпитале и, забросив все дела, нянчился с маленькой принцессой только Клод Аро - "консультант по психологии".

Сам Клод был личностью незаурядной. Смуглый красавец с манерами гранда, доверенное лицо и тайный советник Пьера, воспитатель его дочери, и, если верить упорным слухам, любовник Ноэми Ларсен.

Так это было, или нет, Рида не ведала даже сейчас, хотя дорого отдала бы за то, чтоб узнать правду. Даже Кэвин, сын Клода, уехавший много позже в Аржент вместе с Ридой, и тот почти ничего не знал об отце.

Прозрачный колпак, под которым она провела первые месяцы жизни, никуда потом не делся. К всеобщему изумлению, слабоумной она не стала и даже болела не чаще прочих детей. Но вот общаться с людьми она так и не научилась. Играла всегда одна, слушала потихоньку разговоры взрослых, но сама рта не открывала. И к лучшему - если бы она попробовала рассказать все, что приходило ей в голову, переполошила бы многочисленных нянек и учителей.

Мир был заколдован. Весь - от капли воды на стекле, до огромной башни на горизонте, которая называлась "мойофис", куда каждый день торжественно уезжал отец, несомненно для того, чтоб получше рассмотреть солнце.

Огромную магию таили в себе все предметы в доме: шкафы с тяжелыми дверцами, мамина пудреница с маленьким снежно-бледным букетом цветов, запаянным в стекло крышки щели между плитками на садовых дорожках - из них вырастала трава, выползали маленькие рыжие муравьи. Резные завитки на деревянных скамьях в церкви жили своей тихой жизнью. А что говорить о деревьях, когда в одних щелях и складках коры пряталось столько тайн, что от одного взгляда на них становилось горячо в животе!

И если целый день смотреть на это, затаив дыхание, в сладком столбняке, то разве найдешь время говорить с людьми? Просто поскорее отвечаешь на их вопросы, чтобы тебя оставили в покое.

Родители казались Риде двумя диковинными зверями. Позднее, когда она научилась разбираться в искусстве, она научилась восхищаться и ими, ибо оба были в своем роде шедеврами. Но, все равно, это было не похоже на нормальную любовь.

Ноэми Дреймин принесла в семью Ларсенов не только горячую еврейско-латиноамериканскую кровь, но и какое-то совершенно особое достоинство, вековую привычку чувствовать в себе эту кровь и гордиться ею. Одного поворота ее головы, неторопливого, с чуть приподнятым подбородком, было достаточно для того, чтоб мужское сердце замерло, пропустив удар.

Инстинктивно мать умела уничтожать время, умещая века между двумя словами. "Мы сами пасем свой скот", - говорила Ноэми, когда хотела напомнить, что не любит непрошеных советчиков. И Рида сразу же видела мексиканцев, сотни лет назад гнавших по степям мустангов, чуяла запах конского пота и жар от скользящего в ладони лассо. А потом она проваливалась еще глубже, к черноглазому народу в пестрых одеждах с завитыми бородами и к их тучным стадам овец, что блеяли у заваленного камнем колодца. Другим любимым словечком Ноэми было халоймес - на иврите "пустяки, ерунда" или "сны". Спустя много лет, "халоймес" стали ремеслом и судьбой Риды.

Отец был совсем другой: вес здешний, сегодняшний, но невероятно надежный. Веселый собутыльник, любитель хорошей компании, но жестокий и безжалостный, едва речь заходила о делах. И все же Риде удавалось иногда увидеть его лихим викингом, ценившим лишь добытое в набегах золото, собственную удаль, да песни о славных деяниях его предков. Он и в бизнесе держался так, будто удерживал равновесие на палубе драккара.

И все же, как ни тянуло ее к родителям, как ни кричала ей каждая частица мира о своем совершенстве, Рида никогда не переступала границы магического круга. И никогда не чувствовала себя одинокой и несчастной. Единственной связью между ней и всеми остальными людьми был Клод, и этого было достаточно. Но даже с ним она никогда не говорила о волшебстве. Не сомневалась, что он и так знает.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ВНИЗ ПО ВОЛШЕБНОЙ РЕКЕ

28.06. Аржент

Лес ахнул, обожженный до самого нутра огнем насекомого-монстра, спускавшегося с неба. Вслед за голубым пламенем на лесных тварей, затаившихся между корнями, в листве, в пещерках, обрушились грохот, ослепительный свет, запах горящей земли и иные невидимые волны, что проникали повсюду и нагоняли тошнотворный страх.

Насекомое опустилось на раненую землю, родило двух человеческих существ и понеслось вверх, туда, где кружилась его матка - огромная оса-наездник, заражающая планеты людьми.

Чужаки стояли, прижавшись спинами к стволам деревьев, зажмурив глаза, заткнув уши. Наконец женщина выпрямилась и окликнула своего спутника.

Майкл стряхнул оцепенение, вскинул на плечи рюкзак. Минуту назад он сам был этим ослепленным, оглушенным, перепуганным лесом и теперь медленно приходил в себя.

Вокруг было темно, хоть глаз выколи (угольно-черные кроны деревьев на аспидно-черном небе, белая россыпь звезд) и как-то неестественно тихо. Рида достала фонарь, и его зыбкий свет вырвал для них кружок обитаемого пространства - трава, низкие кусты, упавшие деревья. Сразу стало спокойней и надежней. Фонарик был необычный - вместо лампочки на дне отражающей воронки лежал маленький светящийся камень.

Рида шла без дороги, петляла, держалась поближе к зарослям, чтобы, как объяснила она еще на корабле, не попасться под ноги зверью, которое ринется к месту посадки. Лямки все немилосерднее впивались Майклу в плечи, он стал самым позорным образом пыхтеть, и, чтобы выровнять дыхание заставлял себя думать о чем-нибудь постороннем. О том, какова может быть психология людей, живущих в мире, где, как в древние времена, граница между знакомым и чужим, обжитым и необжитым, человеческим и нечеловеческим так четко обозначена.

Наконец Рида сбросила рюкзак на землю и взглянула на компас.

- Отошли мы достаточно,- сообщила она. - Сейчас передохнем и поищем дорогу.

Майкл огляделся. Он и сам не заметил, как они выбрались из окружавшего космодром чернолесья, и вокруг стало светлее. Здесь уже не было ни кустов, ни подлеска - только ровное тусклое море травы, да огромные гладкие поблескивающие в темноте стволы деревьев. Над лесом стоял теплый горьковатый туман. Было так тихо, что когда от ветра какое-то дерево скрипнуло, Майкл поневоле вздрогнул. "Волшебный лес, - подумал он, сбывшийся кошмар Гумилева".