Лайм. Судьбе назло (СИ) - Генрих Эдуардович Маринычев

нем, тем в большее расстройство я приходил.

Ведь на чем я стоял? Каждый из нас, промышляющих вольным путем, всегда возвышал преимуществами своего ремесла. Так же поступал и я, придавая своему воровскому искусству все больше яркие, романтические черты. А то, как же без китча, без понтов-то? Думал так: я — вор, я — человек свободный, без привязанностей и обязательств. И даже тюрьму я раньше воспринимал по-другому. Я — вор, а разве странно для вора, что он очутился в тюрьме? Такое рано или поздно случается, если ты выбрал путь свободного народа.

Я всегда видел в своем образе жизни больше плюсов, чем минусов. Да вот только сейчас, сидя на узкой деревянной скамье, я, кажись, стал понимать, чего лишился из-за привязанностей к вольной воровской жизни.

Мать моя чисто поле!

Тюрьма! Это ж никакой свободы. Вся жизнь в рамках подчиненных чужому расписанию. Подъем, завтрак, работа, обед, работа, ужин, сон. И так изо дня в день, с недели на неделю, с месяца в месяц, из года в год.

И если б только это!

Больше не будет ничего из того, чего так хочется вкусить в обычной жизни. Из того, о чем даже не задумывается ни один юноша по ту сторону каменной стены. Ни гуляний на речку, на пляж, на рыбалку. Никаких празднований. День прихода Весны — в тюряге. Праздник первых трав — тоже здесь. День Города, Большой Турнир, Большая ярмарка, День Лета, Большой Парад, День Осени, праздник Урожая… — не для тебя. Тебе лишь крохотная комнатка да узкий переход, из малого двора в большой и обратно. Никакого веселья и никакого развлеченья, никаких покупок, ни каких обновок. Только то, что выдают тебе по необходимости. Серое, трижды перестиранное и уже кем-то ношеное.

А если копать еще глубже… То, что составляет половину мыслей всех моих однолеток. Девчонки, девицы, барышни. Незатейливые шляпки, кокетливые улыбки, пухленькие губки. А теперь я лишен всего этого. Там я не придавал этому большого значения. Все эти подмигивания, выпендривания, подколки, кривляния, щипания, заигрывания…. Свидания. А какие теперь тут, в каталажке, свидания? Знамо каких — никаких! А я ж так ни разу и не смог сообразить себе первого свидания, все девчонки шарахались в сторону, видя такой здоровенный корявый шрам. А я все искал её. Девушку. Мою девушку, что не побоится отталкивающего рубца через всю щеку. И потом типа ж свадьба у меня когда-то должна была планироваться. Дети, не сейчас, но вообще, в принципе, в недалеком будущем…. Ё! Все, о чем я ранее мечтал, все было перечеркнуто десятилетним сроком заключения!

Ой, ё!!!

И даже, когда я выйду отсюда через десять лет, то кем я буду? Ни ремесла, ни денег. Неужели придется снова осваивать мастерство заемщика?! До следующего попадания? Ох, святые небеса!

Арник спрашивал меня про шанс на новую жизнь. Теперь я точно знаю ответ. Да конечно, я ухватился б за него с радостью.

Да кто ж его даст!!! Я прекрасно понимал это…

Я сжал ложку в руках так, что чуть было не переломил ее пополам. Все эти мысли отзывались в сердце такой болью, что я застонал, словно бы кто ударил меня ножом. Следовало срочно успокоиться. Иначе мне грозило настоящее помешательство.

— Да, мне жаль, что всего этого у меня или нет, или не будет еще долгое время, — принялся успокаивать я себя. — Если, если… Все. Амба. Баста. Судьба, рок, или сами боги бросили меня на дорогу, не остановившись на судьбоносном перепутье. И теперь я должен с готовностью принять предназначенный мне удел. Теперь я — вор. Значит это — моя судьба. Подумаешь, другая жизнь. Тут тоже есть свои плюсы. Есть хоть и не настоящая, но все же семья. Они меня уважают, в обиду не дадут….

Так я думал, дожевывая последний кусок хлеба. И я в это верил. Верил до слез. Точнее, очень хотел верить…

<p>

***</p>

После завтрака нам огласили распределения на работу. Я получил назначение на вещевой склад. Обрадовался — хоть какой-то приятный момент за сегодня. Нормальная работенка, не сложная. Под пристальным взглядом служителя залезать в самые труднодоступные углы. Смотреть и считать. Переложить то, упаковать это. Легкотня.

К складу меня конвоировал хорошо знакомый мне "кулак" — Данчи. Лысый как колено, дылда, с истинно кабаньей щетиной на выпирающем подбородке, и с не менее примитивными животными манерами. Многие из охранников тут такие. Весь их лоск в красивой красно-синей тунике под стеганной кожаной курткой, да в дубинке для острастки. И все. Мышцы, те сквозь ткань туники видно, а вот ума сквозь лысину не видать, нет.

Мне, по большому счету, было наплевать на него. Я размышлял о нем просто для того, чтобы отогнать воспоминания о раздумьях незадавшегося утра.

Но этому дню не было суждено закончиться лишь на печальных, как глаза сироток, измышлениях. Мой мысленный полет внезапно прервал сильный удар по ребрам. Удар был настолько мощным, что я пошатнулся и чуть не упал, но меня выручила близкорасположенная стена одного из зданий. Я быстро облокотился, огляделся, и увидел злобно скалящегося Данчи. Охранник мигом притиснул мое худощавое тело своим крепким торсом так, чтобы нас не было видно с высоких крыш. Его колющий подбородок оказался прямо у меня перед глазами. Пряжки многочисленных ремней кожаной униформы болезненно впились в кожу.

— Сейчас будет что-то очень и очень плохое, — сообразил я.

И не ошибся.

— Ты что наделал, хохлабуй, — прошипел охранник. Слюна с его рта слетала мне на глаза. Но я не осмелился намекнуть ему об этом. Мне было страшно. По своему измышлению я ни чем не заслужил такого пристального внимания со стороны стражи. Наоборот, в мои привычки всегда входило учтивое отношение к своим сторожам.

— Что… я… о чем речь? Я ничего не делал. Я ничего не знаю, — попытался было оправдаться я, действительно не понимая, в чем могло бы быть дело.

— Ты сдал Яра Крика. Подставил его. Ни за что, — злобно шипя, пояснил "кулак". — Словно змея — почему-то пришло на ум мне. Шипит и плюется.

— Я должен был. Он получил посылку с деньгами, нужно было делиться… — попробовал было оправдаться я.