Теселли - Шамиль Алядин

— Мой бедный Фикрет! — простонала Тензиле-енге. — Потеряли обоих сыновей! Хотя бы съездить к Рустему и повидаться с ним: не натворил бы он и там чего!

— Я, пожалуй, съезжу, — решил Саледин-ага. — У нас в чаире созрели помидоры и перец. Если снять урожай и повезти на базар, можно будет выручить несколько рублей и оправдать дорогу, но лошадь… Она не дойдет туда…

Во дворе пропел петух. Окна засветились серебром луны. Саледин-ага положил подушку под голову и растянулся на ковре. Несмотря на горе, усталость взяла свое — вскоре раздался его мощный храп.

Еще неизвестно, что ожидает его завтра. Все так быстро меняется! Но по воле ли божьей? Дульгер-Саледин-ага не отрицает бога, но и не совершает ежедневных намазов. Посещает мечеть он только по пятницам, да и то лишь потому, что боится осуждения соседа авджы Кадыра. Детей своих старик отдал в школу и очень сожалел о том, что в начале войны ее закрыли. Когда мужчины, собравшись у фонтана, заводили беседу о том о сем и заговаривали о Сеттаре, сыне авджы Кадыра, то Саледин, удивляя односельчан, становился всегда на защиту его.

Сеттар был не одинок. Таких джигитов, как он, было несколько. Скрываясь в лесах, они останавливали на поворотах большой дороги груженые фургоны Кязим-бея и Джеляла, отбирали мешки муки, а после целую ночь перетаскивали их в горы.

— Хорошо делают, — говорил Саледин-ага. — Это добро — результат нашего труда.

Сеттар изредка спускался с гор и, тайком заглядывая к Саледину, не раз намекал ему, что война может плохо кончиться для беев и мурз. И старик с нетерпением ожидал окончания войны.

Сегодня он проснулся с рассветом. Выпив кофе, Дульгер погнал лошадь на водопой и повстречался с он-баши Абдураманом.

— Саледин, тебе нужно явиться в волостное правление, — объявил тот, покручивая усы.

— А что мне там делать?

— Не знаю. Но явиться надо немедленно. Запомни, второй раз я не приду за тобой, чтобы напомнить об этом.

И ушел. Саледин-ага, почесывая бороду, погрузился в думы.

— Опять, наверное, из-за Рустема, — строила догадки Тензиле-енге.

Саледин-ага вытащил из кармана кисет, молча набил трубку и, задымив, вышел из ворот. Он прошел километров семнадцать.

Когда он подошел к волостному правлению, было уже далеко за полдень. В тени каштанов, росших у Кок-Козской больницы, сидели мужчины и женщины, ожидавшие приема врача. Около каменного моста под распряженными обозными телегами безмятежно спали, обросшие щетиной старые солдаты.

Саледин перешел мост и направился к двухэтажному каменному зданию. В коридоре с высокими белыми дверями по обе стороны было много народу. Иные посетители дремали, сидя на полу, подостлав под себя чекмени; другие, стоя или облокотившись о подоконник, потихоньку беседовали о чем-то. Никто даже не оглянулся на старика. Он дважды медленно прошелся взад и вперед по коридору, пока в одной из комнат через приоткрытую дверь не приметил лысую голову инспектора жандармерии Малинина, сидевшего за столом. Открыв дверь, Саледин-ага робко спросил:

— Вы меня вызывали?

Малинин, только что весело разговаривавший с каким-то молодым человеком в белом костюме и каракулевой шапке, непринужденно развалившимся в кресле, стукнул карандашом о стол, сдвинул брови и, придав своему лицу важный и строгий вид, резко проговорил:

— Вызывал, Дульгер, заходи!

Саледин вошел. После долгого пути у него ныли ноги, и поэтому он хотел было присесть на свободный стул, но Малинин прикрикнул:

— Встань! Здесь тебе не каве-хане!

Старик отступил к стене.

— Нуредин-эфенди! — обратился Малинин к своему собеседнику в белом. — Это отец того самого Рустема, о котором я вам говорил. Узнаете его?

— Как же не узнать? — ответил юзбаши[17]. — Из Бадемлика…

Полулежавший в кресле молодой человек поднял на Дульгера красивые черные глаза.

— Где твой сын Рустем? — начал задавать вопросы Малинин.

— Не знаю, — пожал плечами Саледин-ага.

— А кто знает? Ты же сам его спрятал! Скажи, где сын?

— Не знаю. Я на ярмарку ездил. Когда вернулся, Рустема уже не было дома.

— Чей товар ты продавал?

— Свой, конечно. Вилы, грабли… Чей же может быть у меня товар?

— Я вижу, ты ездил прятать Рустема, не так ли? — мягко и вкрадчиво спросил Малинин.

— Нет, я никого не прятал. Со мной был Фикрет.

— А где сейчас Фикрет?

— Его схватили по дороге и угнали в солдаты.

— А тебе известно, что твой Рустем убил Исмаиля, сына почтенного Джеляла-бея?

— Нет, — ответил пораженный Саледин-ага, сразу меняясь в лице. — Об этом я ничего не знаю!

— Если ты не приведешь Рустема, мы тебя самого упечем на каторгу. Вот и подумай! У тебя голова уже седая! — закончил Малинин.

Нуредин-эфенди, внимательно смотревший во время допроса на Саледина-ага, поднялся и, поглаживая мизинцем тонкие длинные усики, подошел к двери. Повернув ключ, он снял со стены нагайку с вплетенным в ее конец куском свинца.

— Малинин-эфенди, — сказал он сухо, — вы слишком деликатничаете с этим карабаджаком[18]! Вы видели когда-нибудь отца, не знающего, где его сын? А ну-ка подойди!

Дульгер-Саледин не сдвинулся с места. Прижавшись к стене, он опустил голову и повторил:

— Я не знаю, где Рустем!

— Не знаешь?! — в бешенстве закричал юзбаши. — Мерзавец! — Он размахнулся и ударил нагайкой его по лицу.

Старик зашатался, но остался на ногах, прислонившись левым боком к стене.

— С тобой, видно, так и надо разговаривать! Теперь развяжешь язык! Ну, так приведешь сюда своего Рустема или сам в кандалах зашагаешь в Сибирь и сгниешь там?

Дульгер, с трудом оторвав спину от стены, сделал шаг вперед… Изо рта и рассеченной щеки струилась кровь.

— Не знаю, — еле слышно прошептал он. — Я не видел Рустема.

Юзбаши бил Саледина по плечам, по лицу, пояснице, ногам. И тот, окровавленный, повалился на пол. Нуредин-эфенди отбросил нагайку в сторону и, обращаясь к Малинину, сухо приказал:

— Надо убрать его отсюда и посадить в каталажку. И пока сын не придет за ним — не выпускать!

Малинин вышел в коридор. Минут через пять два жандарма, подхватив Саледина под мышки, увели его.

Старика допрашивали и избивали еще трое суток. Стегали, прижигали лицо горящей папиросой. Но ничего, кроме слов «не знаю», не смогли добиться. На четвертые сутки его выпустили.

Под вечер, весь в кровоподтеках и ранах, Саледин-ага добрел до дома. Но у ворот его покинул остаток сил, и он в беспамятстве повалился на землю.

3

На северной стороне Севастопольской бухты, которая среди татар получила название Насверн, недалеко от пристани находился постоялый двор — Хан азбары, окруженный рядом низеньких строений, в которых размещались пекарня, кофейня и склад для фруктов. Двор этот принадлежал Сеиду Джелилю — старшему брату мужа Сеяры.

Приехал сюда Сеид Джелиль шесть лет назад. Проучившись в гимназии три года, он был исключен из нее как сын несостоятельного крестьянина и, не зная, куда деться, поступил на службу мальчиком в мануфактурный магазин караима Мангуби на улице Нахимова. Но через год хозяин уволил Джелиля за ссору со своим сыном. Сеид опять остался без дела. Но тут его поддержал брат Белял, предложивший открыть фруктовую лавку. Фрукты для своей лавки они скупали у крестьян, приезжавших на постоялый двор грека Якусиди, человека уже старого, не имевшего ни детей, ни родственников. Больших выгод эта лавка братьям не приносила, и Белял вновь вернулся в Кок-Коз. Сеид остался один.

Однажды Якусиди спросил Сеида Джелиля:

— Скажи-ка мне, жениться ты не собираешься?

— Нет, пока с этим делом не тороплюсь, — ответил Сеид.

— Кто с тобой еще живет?

— Никто!

Старик задумчиво опустился в ободранное кресло из орехового дерева.

— Закрой свою лавку и переходи ко мне, — сказал он вдруг весело. — Я знаю твоего отца и мать, люди они очень порядочные. Старуха моя, как тебе известно, недавно умерла, и меня тяготит одиночество.

— Но сумею ли я быть для вас выгодным помощником? — пытался возразить Сеид Джелиль. — Ведь у меня нет капитала.

— Я этого не требую, — оборвал его Якусиди. — Мне нужен просто надежный человек.

Не прошло и месяца, как Сеид Джелиль распродал свою последнюю партию фруктов, рассчитался с владельцем помещения и переехал к Якусиди, юридически оформив свое вступление в торговое дело грека.

Проработав с Сеид Джелилем четыре месяца, старик, уже убежденный в деловитости помощника, решил поехать в Сухуми за маслинами. Но обратно не вернулся. Джелиль писал сухумскому городскому голове, справлялся в управлении жандармерии, ему отвечали: «Якусиди Харлампий Христофорович, рождения 1849 года, в Сухуми не прибывал». Так и не выяснив ничего об участи старика, Джелиль стал владельцем постоялого двора.