Наваждение. Тотемская быль - Александр Владимирович Быков

его и спрошал, пошто, отче, плоть свою мучишь? А он отвечает: «Великое искушение идет от нечистого. Все есть соблазн, прелесть и диавольское наваждение. Только через железа от него и спасаюсь».

Чудно мне тогда стало, смирять тело железами. А один монастырский служка и говорит, это есть духовный подвиг, сотона искушал его, вот он и велел себя заковать от соблазна.

– А где сейчас этот старец? – спросила Аленка.

– Преставился годов восемь тому назад. Но прежде того многие славные дела совершил.

– Какие же?

– Затворник он, ушел из Тотьмы на речку на Тиксну, построил себе келейку малую и за всех нас, грешных, молился. Кто бы ни видел его, всяк имел совет по делам своим, старец был прозорлив и про всех ведал.

– Как же звали-величали его? – удивленно спросила Аленка. – Я родом с Устья Печенгского, оттуда до Тиксны гораздо ближе, чем из Павлецова, и то ничего про старца не слыхала.

– В миру звали его Василием, в постриге Вассияном. Народ прозвал еще Тиксненским.

– А где покоится Вассиян?

– Там, где и жил, гроб, сказывают, стоит в пещерке, где пребывал преподобный, а над нею часовня воздвигнута.

– Может, мне ему помолиться? Вассиян-то, видать, из простых, лучше меня поймет, чем игумен Феодосий.

– Молись обоим, оно вернее будет, – сказал Дружина, – кто-нибудь поможет обязательно.

Хорошую беседу прервала Маринка Шихова.

– Слыхано ли дело, снохе так себя вести?

– Чем я опять провинилась, матушка?

– Ты пошто хозяину отдохнуть не даешь, он из лесу приехал, устал. Не накормила с дороги Дружину свет Игнатьича.

– Я сейчас, матушка, все по-быстрому излажу, щи готовы, только из печи достать, а шаньги я скоренько испеку.

– Не елозь под ногами, сама все сделаю, ступай к себе.

– Слушаюсь, матушка.

Супруги остались одни.

– Жалко мне ее, – сказал Дружина, – Федька твой сживет бабу со свету.

– Почему сразу мой? И твой тоже, – взвилась Маринка.

– Я не к тому, надобно ее отвести в монастырь к отцу Галактиону на исповедь, может, действительно что откроется, может это хворь такая?

– Может, и хворь, но мнится мне, что здесь более соблазна, чем хвори, – ответила мужу Маринка, – плотских утех хочет дрянная баба, довела Федюшу, тот сам не свой.

На глазах у Маринки выступили слезы.

– Ну да ладно, – досадно махнул рукой Дружина Шихов, – срастется как– нибудь. Но на исповедь её свозить в Суморин монастырь все-таки надо.

* * *

В начале февраля зимнее небо стало чаще голубеть. Облака расходились, и солнце обогревало лучами все, что тянулось к нему, от малой веточки до вершин больших корабельных сосен. С крыш днем иногда капало, но к вечеру толстые сосульки, словно по волшебству, каменели на пути к земной тверди. Это была их последняя остановка. Застывшую красоту уничтожали суровые северные ветры, сдувавшие февральскими ночами прозрачные снизи[14], утром сосульки с упоением сбивали люди, а днем, если позволяла погода, солнце довершало работу, превращая льдинки в обычную воду. Но стоило ветру перемениться на холод, и снова с крыш свисают ледяные столбы, и так до самого конца марта, когда снега на крышах совсем не останется… Ничего в феврале не меняется, зима она и есть зима.

Аленка Шихова часто сравнивала свою жизнь с такими вот сосульками. Как сосульки рушились ее надежды стать матерью. Очередной месяц вместе с кровавыми пятнами приносил новое разочарование. Все оставалось как есть. Муж Федор превратился в настоящего деспота. Поил ее каким-то зельем, от которого у Аленки кружилась голова и пропадала всяческая возможность сопротивляться.

Напоив жену отваром, Федор склонял ее к содомскому греху. Вдоволь натешившись, загонял спать на лавку. Утром, коли была ему охота, снова куражился над бедной Аленкой, потом одевался и уходил по делам.

Она оставалась одна в горенке обливаться слезами и смотреть за окно на сосульки.

Свекровь одобрительно кивала: «Молодец какой, учит нерадивую бабу».

Однажды после очередной ночи издевательств Аленка оделась и пошла куда глаза глядят. Никто не спросил ее, куда и зачем.

Она шла навстречу солнцу, сначала на юг, потом повернула на запад. К вечеру, когда длинные тени от деревьев стали сливаться с окружающей равниной, Аленка поняла, что вот – вот стемнает и она останется одна посреди зимней дороги. Куда ведет дорога, она не знала, все равно куда, лишь бы подальше от постылого мужа-изверга и его дома.

– Эй, поберегись! – откуда-то сзади показались дровни. Аленка отпрянула. Лошадь пронеслась мимо, но всадник осадил ее и, дождавшись, когда беглянка подойдет, спросил:

– Куда путь держишь?

– Куда глаза глядят.

– Могу подвезти, если хочешь, тут деревня недалече большая, Устье– Печенгское, там и заночуешь, может кто пустит тебя, горемычную, на постой.

– Пустят, – обрадовалась Аленка, – в Усть-Печеньге меня каждый кустик знает, это моя деревня.

Она села в сани, лошадь пошла вперед хорошей рысью.

– Бредешь-то откуда? – спросил возница.

– Из Павлецова.

– Неблизко, и крюка какого дала!

– Я по солнышку шла, куда оно, туда и я, – сказала Аленка.

– Заблудилась что ли?

– Нет, просто шла куда подальше.

– Выходит, плохо тебе было в Павлецове.

– Выходит, что так.

– От мужа сбегла?

– От него, супостата.

Мужик-возница повернул голову.

– Отчего же, али не мил?

– Мил не мил, а только плетью бил, – произнесла Аленка.

– Может, заслужила?

– Не спрашивай меня, добрый человек, я сей день только свободно дышу, а до того как в остроге была.

– Может, учинила чего?

– Я и сама не знаю.

Аленка вдруг прониклась доверием к этому незнакомому мужику, даже не подумав, что полностью находится в его власти, и стала рассказывать ему про свои сны и постылого мужа-изверга.

Возница слушал, качал головой.

– Так говоришь, во сне к тебе приходил нечистый?

– Да я и сама не знаю, кто это, свекровушка сказала, что он и есть, а кто уж на самом деле, мне не ведомо.

– А давно не бывал?

– С Рождества, как муж принялся меня зельем поить и муками смертными мучить, так и все, исчез кудрявый молодец.

– Так, может, и к лучшему?

– Да где уж, впору руки на себя наложить.

– Это смертный грех!

– Потому и страшуся, гореть в геенне страшно.

– И черти там хвостатые пляшут и жарят грешников на сковородах. Может, и твой кудреватый там же. Вот и встретитесь.

– Смеешься, дядя, а мне не до смеху.

– Смотри, Устье-Печенгское! – Возница привстал в санях, – тебя где высадить?

– У первой избы, я тихо пройду, чтобы никто не видел.

– Скажи напоследок, чья будешь, не признаю я тебя, темно, чай.

– И не надо, ни к чему это, в тягость тебе будет, а