Наваждение. Тотемская быль - Александр Владимирович Быков

жених. Конечно, вдовец было бы лучше, но разве возьмет какая хворь эту Аленку, вон сидит, по сторонам озирается, такую палкой не перешибешь».

Монастырский служка выглянул из дверей, махнул Дружине рукой, дескать, заходите. Шиховы и родня ввалились в горницу толпой, поклонились игумену.

– Сказывай, что привело вас сюда, все без утайки.

– Да вот, дело какое, – Дружина мял в руках шапку, – сноха моя Аленка надумала в монастырь постричься, хочет дозволения спросить.

– А что так, увечна что ли, хворь какая, али еще что?

– Да она сама скажет.

Дружина жестом приказал Аленке выйти вперед и говорить. Она подошла к игумену, приложилась к руке и, не поднимая головы, начала:

– Мочи моей нету больше жить с этим Федькой. Не люб он мне, противен, видеть его не могу.

– Отчего же? Жена должна уважать мужа своего, ибо венчана во-первых она ему, а уж потом он ей.

– Бил он ее, – поклонившись игумену, начала говорить мать Аленки, – смертным боем и содомским грехом сильничал.

– Правду говорит? – нахмурился Галактион.

– Истинную правду, – Аленкина мать перекрестилась.

– Лжа это, напраслина, – заорала со своей стороны Маринка Шихова, – ты, батюшка, спроси ее, пошто Федюша осерчал, не вдруг же?

– Говори, грешная, чем мужа обидела? – спросил Аленку Галактион.

– Сон рассказала, батюшка.

– Какой еще сон?

– Про кудрявого молодца.

– Так тебе что, молодец приснился?

– Да, батюшка.

– Единожды?

– Нет, приходил он ко мне во сне многажды, целовал меня, ласками разными ласкал, и было мне с ним хорошо очень.

– Э, – пригладив бороду, заметил игумен, – тут, знать, дело мирское, плох, видать, муж, коли такие сны жена видит.

– Так она, батюшка, тебе главное не сказала! – завопила Маринка Шихова, – ночной-от гость – сам нечистый.

– Да ну? – перекрестился Галактион.

– Истинно говорю, как на исповеди, готова крест целовать!

– Так тут и есть исповедь, только не тайная, – громогласно провозгласил игумен, – что скажешь, грешная?

Аленка подняла глаза на монаха, тот поневоле залюбовался красотой молодой, еще не рожавшей бабы.

– Скажу, что не знаю я, кто это был, только ничего плохого он мне не сделал. Люди бают, что, может, это архангел Михаил?

– На слушай ты ее, батюшка, – снова заголосила Маринка Шихова, – все ложь, нечистый это, все знают, что он.

Игумен был явно смущен таким поворотом дела.

– А муж твой где?

– Четвертой день дома не ночует, не знамо где, – ответила Аленка.

– Ложно, – замотала головой Маринка, – в Тотьме он, по делам уехал.

В это время дверь в горницу отворилась, и туда бочком протиснулся Федор.

– Да вот же он, сынок, – обрадовалась Маринка, – вернулся.

– Правду ли говорит твоя жонка насчет нечистого? – спросил игумен.

Федор хотел было сказать, что она возводит на себя напраслину, что он по-прежнему любит ее. Хотел сказать, что сглазила нечистая сила его, а не Аленку, и потому ничего у него с женой не выходит по-людски, только лихостью и содомом, какие уж от этого дети. Но вместо этого язык словно в другую сторону повернулся.

– Истинно говорит, клянусь крестом православным, – ответил Федор и широко перекрестился, – хворая она, блажная, я в Тотьме был у знающих людей, сказали, плоть смирять ее надлежит, другого средства нет.

– Кто ж тебе это сказал? – поинтересовался игумен?

– Максимка-юродивый, что на Усолье-Тотемском живет, – соврал Федор.

– Максимка в смирении знает толк, – покачав головой, сказал Галактион, – ежели так, то дозволяю тебе смирять твою жену железами. От них все черти врассыпную бегут, неспроста Максимка с себя железа не снимает.

Игумен повернулся к Аленке:

– В пострижении тебе отказ даю, молода ты еще, детей должна рожать, мужа почитать, а дабы нечистый к тебе больше не заглядывал, накладываю на тебя епитимию молиться десять ден Господу о прощении, закованной в железа, а на ночь держать тебя в чулане на шейной цепи. Это против нечистого верное средство.

– Батюшка, смилуйся, не погуби, – зарыдала Аленка.

Шиховы пораженно молчали.

– Ну что же, благодарим покорно, – первая нарушила тишину Маринка, – пора и честь знать, до дому ехать, вон народу еще сколько охочего до батюшки сидит.

На другой день Федор самолично съездил к кузнецу, приобрел кандальный наряд. Кузнец оковал Аленке руки. В чулане к столбу прикрутили кованый штырь, к нему прикрепили цепь с ошейником. Вечером Федор лично надевал его на шею несчастной Аленке и запирал на тяжелый замок. Спать она могла только сидя, да и спала ли вообще, неизвестно.

Ее мать с родичами отправились восвояси, епитимия – дело Божье, никому мешаться не след. Те повиновались и уехали назад в Усть-Печеньгу.

Через неделю молодуху стало жалко даже Маринке Шиховой.

– Ты, Федор, с бабой-то не крутенько ли завернул? Совсем худо ей, с лица спала, не ест ничего, как бы какого лиха не учинилось?

– Дело, конечно, твое, – как бы между прочим сказал Федору за столом Дружина, – я против епитимии не властен, но на ночь к столбу приковывать, словно татя-душегубца, ей богу, не надо. Плохо ей и так.

– Ужо умнее будет, – довольно отвечал Федор, – епитимию отбудет от срока до срока, потом в Тотьму повезу ее к знахарке, есть верное средство, чтобы понесла. Дурь-то сразу пройдет!

* * *

По прошествии десяти дней кузнец из соседней деревни снова приехал в Павлецово, освободил Аленку от цепей. Что пережила она за это время, никто знать не мог, но даже Маринка Шихова заметила, что сноха стала нелюдимой, все время что-то шептала и крестилась на иконы.

«Помогает, – решила Маринка, – Господь не оставил грешную душу»!

– Матушка, завтра повезу жену в Тотьму к знахарке, – сказал на третий день после снятия епитимии Федор.

– Поезжай с Богом, сынку, пущай она расстарается, по всему видать, отступился нечистый от Аленки, самое бы время ей забеременеть.

– Для того и едем, знахарка обещала верное средство.

Аленка не противилась этой поездке, ей было все равно. Скажут пить зелье – станет пить, и мужу будет покорна, лишь бы не бил и снова на цепь не сажал.

К знахарке приехали в полдень.

– Вот она, Аленка, жонка моя грешная, – представил жену Федор.

– Вижу, что грешна, покорность ее вижу, но это снаружи, внутри у нее против тебя огонь, – так и знай, – оглядев Аленку, заметила знахарка.

– Оставляю ее на три дня, как уговор был, ты уж тут порадей, – сказал Федор, – а я в долгу не останусь.

Знахарка проводила его до ворот и, вернувшись, приказала Аленке:

– Раздевайся.

– Совсем? – взглянула на нее несчастная молодуха, она подумала, что ее снова станут бить.

– Рубашку исподнюю оставь, – приказала знахарка.

Аленка покорно сняла с себя все остальное.

– Подвяжи исподку пояском, да покрепче, – сказала знахарка.

Аленка исполнила.

– А